В комментаторской будке меня уже ждали — небольшая стеклянная коробка под самой крышей стадиона, откуда открывался идеальный обзор на центральный корт, с мониторами, микрофонами, пультами и тем особенным запахом техники, который бывает только в студиях и аппаратных. Рядом сидел мой коллега на сегодня — испанский журналист Хосе Гонсалес, мужчина лет шестидесяти с хитрой, как у старого лиса, улыбкой и глазами, которые, казалось, видели всё на этом свете и давно уже ничему не удивлялись. Он сидел в кресле, поправляя наушники, и поглядывал на меня с таким выражением, будто знал обо мне что-то такое, чего я сама о себе не знала.

— Сегодня первый матч Ортиса, — сказал он, и в голосе его проскользнули нотки любопытства, которые он даже не пытался скрыть. — Будете комментировать?

— Буду, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал максимально ровно и профессионально, хотя при одном упоминании фамилии Рауля сердце начинало биться чаще.

— У вас же с ним история, да? — Хосе прищурился, аи улыбка его стала ещё хитрее. — Я читал старые интервью. Вы друг друга недолюбливали. Пресса даже войной это называла, помните эти заголовки? «Ледяная Королева против Огненного Испанца», «Война нервов на корте»...

— Мы соперничали, — поправила я, надевая наушники и проверяя микрофон, чтобы хоть чем-то занять руки. — Это другое. На корте все так и никак иначе.

— Ага. — Он кивнул, и в глазах его заплясали смешинки. — Конечно, соперничество. Именно так это и называется.

Я отвернулась к мониторам, делая вид, что полностью поглощена изучением картинки, хотя на самом деле просто не хотела, чтобы он видел мои глаза — в них наверняка читалось слишком много. На корте шла разминка, Рауль в синей форме, той самой, что так шла к его смуглой коже и тёмным волосам, бил через сетку с молодым испанским теннисистом, который явно нервничал от одного только присутствия легенды на своей стороне корта. Рауль двигался легко, будто не было этих трёх лет, будто не было травм, поражений, сомнений, он просто летал по корту как птица и в каждом его движении чувствовалась та особая грация, которая отличает великих спортсменов от просто хороших. Он был хорош, слишком хорош. Даже лучше, чем я помнила.

— Внимание, эфир через пять минут, — раздался в наушнике голос режиссёра и я вздрогнула от неожиданности, хотя должна была быть готова.

Я поправила микрофон, прокашлялась, проверяя звук, и подняла глаза на монитор как раз в тот момент, когда Рауль закончил разминочный удар, поднял голову и посмотрел прямо в камеру. Прямо в ту камеру, которая транслировала картинку в комментаторскую будку. Прямо на меня и кокетливо подмигнул.

Серьёзно? Подмигивает? В прямом эфире, который сейчас видят тысячи, а может быть, и миллионы зрителей? Подмигивает так, будто мы не просто старые знакомые, а чёрт знает кто, будто между нами есть тайна, которую вот-вот узнает весь мир?

— Ого, — протянул Хосе рядом, и в голосе его слышалось неприкрытое удовольствие от того, что его догадки подтверждаются. — Похоже, у вас с сеньором Ортисом не просто соперничество. Похоже, там что-то поинтереснее будет.

— Заткнитесь, — шепнула я, но против воли губы сами растянулись в улыбку — глупую, девчачью, совершенно не соответствующую моему статусу Ледяной Королевы. Я не могла с этим ничего поделать. Это подмигивание, этот его жест, такой интимный среди публичного пространства стадиона, всё это разбивало вдребезги ту броню, которую я так старательно выстраивала три года.

— Пять, четыре, три... — отсчитывал режиссёр в наушнике.

Красная лампочка на камере загорелась ярким сигналом, и я глубоко вздохнула, входя в привычную роль комментатора, роль, которую играла сотни раз, но сегодня вдруг почувствовала, что играть её сложнее, чем обычно.

— Добрый день, дамы и господа, — заговорила я в микрофон, и голос мой звучал ровно, профессионально, без единой дрожи, хотя внутри всё дрожало, как натянутая струна. — Мы начинаем прямую трансляцию матча первого круга Мастерса в Мадриде. За пультом сегодня — Ксения Воронова и Хосе Гонсалес. На корте Рауль Ортис, Испания, и Карл Хименес, также представляющий нашу принимающую страну...

Я говорила в микрофон, смотрела на мониторы, следила за каждым движением на корте, комментировала подачи, удары, ошибки и всё это время чувствовала, как внутри разгорается что-то тёплое, то самое, что я три года пыталась заморозить, похоронить, забыть. Оно разгоралось, несмотря на все мои усилия, несмотря на расстояние, несмотря на тайну, которая висела между нами тяжёлым грузом. Это было опасно, очень опасно, но отступать было поздно.

Глава 13

Матч прошёл как во сне. Я комментировала, старалась говорить ровно, профессионально, не выделяя Рауля среди других игроков, но каждый раз, когда камера брала крупный план, когда он вытирал пот полотенцем или поправлял струны на ракетке, или, что самое страшное, когда он после особенно красивого розыгрыша снова смотрел в камеру, туда, где сидела я, мой голос давал сбой. Всего на секунду, на долю мгновения, но Хосе замечал. Он вообще много замечал, старый лис, и его хитрая улыбка становилась всё шире с каждым таким моим запинанием.

Когда Рауль взял последнее очко, легко, в двух сетах, не оставив сопернику ни единого шанса, я почувствовала, как по телу разливается облегчение, смешанное с гордостью. Он был великолепен. Абсолютно и безупречно великолепен. И когда он поднял руки в победном жесте и снова посмотрел в камеру, я запнулась на полуслове. Всего на секунду, но достаточно, чтобы Хосе понимающе хмыкнул в микрофон.

После матча, когда эфир закончился и я сняла наушники, чувствуя, как уши горят от напряжения, я спустилась в микст-зону, туда, где после матчей журналисты берут интервью у игроков. Я не планировала туда идти, ноги сами принесли, будто управляемые каким-то внутренним магнитом, который неудержимо тянул меня к нему. В микст-зоне было столпотворение — толпа журналистов с камерами, микрофонами, диктофонами и в центре этого людского моря стоял Рауль, отвечая на вопросы, улыбаясь, жестикулируя, совершенно расслабленный и счастливый после победы.

Увидев меня, он прервался на полуслове, буквально замер посреди фразы, и журналисты, почувствовав что-то неладное, обернулись, защелкали камерами, загудели, как растревоженный улей.

— Простите, — сказал Рауль в камеры, и голос его звучал так, будто извинения эти были чистой формальностью, потому что на самом деле ему было совершенно не стыдно. — Я на минутку.

И он пошёл ко мне. Прямо через толпу, расталкивая журналистов плечами, не обращая внимания на вопросы, летящие со всех сторон, на камеры, которые поворачивались за ним, провожая каждый его шаг. Он шёл ко мне и в глазах его горел такой свет, что у меня перехватило дыхание.

— Ты классно комментировала, — сказал он громко, на весь зал, так, чтобы все слышали, так, чтобы ни у кого не осталось сомнений. — Серьёзно, очень профессионально. Особенно на последнем очке я прямо чувствовал твою поддержку.

— Спасибо, — ответила я, чувствуя, как горят щёки. — А ты классно играл. Лучше, чем три года назад, если честно.

— Это только начало, — улыбнулся он той самой улыбкой, от которой у меня подкашивались колени. — Я разогреваюсь. Увидимся вечером?

В толпе пронёсся коллективный вздох — кто-то ахнул, кто-то присвистнул, кто-то защёлкал камерой с удвоенной силой. Я понимала, что завтра об этом напишут все спортивные газеты мира, что интернет взорвётся заголовками, что моя спокойная жизнь комментатора, которую я так старательно выстраивала, закончится в одну секунду. Но в тот момент мне было всё равно.

— Рауль... — начала я, пытаясь придумать, как остановить этот снежный ком, который он запустил.

— В семь. Тот же бар. — Он снова мне подмигнул, второй раз за день, и в этом подмигивании было столько интимности, столько тайны и обещания, что у меня пересохло во рту. — Не опаздывай.