— А сейчас? — спрашивает он, и голос его звучит хрипло, низко, вибрирующе. — Сейчас я далеко?

— Рядом, — отвечаю я, и это слово вырывается помимо воли, как признание и капитуляция, как конец нашей с ним войны.

— И что ты чувствуешь? — Он смотрит в мои глаза, не отпуская меня ни на секунду. Он просто не дает мне сбежать от его взгляда.

Я медленно поднимаю руку, будто во сне, мне кажется, что я не управляю своим телом, касаюсь его лица. Провожу пальцами по щеке, по колючей щетине, по губам, сухим, горячим, чуть приоткрытым. Он замирает и перестает дышать. Только томно смотрит, не отрывая своего взгляда.

— Я чувствую то, что чувствовала тогда, — говорю тихо, и слова эти ложатся между нами, как обещание надежды на дальнейшие действия. — В Нью-Йорке. Три года назад.

— Что именно? — спрашивает он и в голосе его столько мольбы, столько отчаяния, столько любви, что у меня слезы наворачиваются на глаза.

— Что схожу с ума. — Я глажу его губы подушечками пальцев и они дрожат под моим прикосновением. — Что не могу без тебя. Три года пыталась забыть и все зря. Ты единственный, о ком я думала все это время. Каждую ночь, день и каждую минуту.

Он шумно выдыхает, будто боялся, что я скажу другое, будто три года ждал именно этих слов и сейчас, услышав их, может наконец вздохнуть полной грудью.

— Ксения... — начинает он, но я зажимаю ему рот ладонью, останавливая.

— Подожди. — Я смотрю в его глаза, такие близкие, такие родные и такие любимые. — Дай скажу. Я не знаю, что будет завтра и понятия не имею, что будет через час. Я только знаю, что сейчас, в эту минуту, я хочу тебя. Очень. Так, что внутри все горит. Так, что дышать больно. И если ты сейчас уйдешь, я не переживу. Правда, Рауль. Не переживу.

Он убирает мою руку, бережно, осторожно, будто я сделана из тончайшего стекла. Смотрит в глаза долго-долго, так, что время останавливается, исчезает и будто бы перестает существовать для нас обоих.

— Я никуда не уйду, — говорит он хрипло, и голос его звучит твердо, как клятва, как присяга и обещание на всю жизнь. — Никогда больше, слышишь? Никогда.

И целует меня.

Это не тот поцелуй, что был тогда в коридоре отеля, три года назад — нежный, осторожный, вопросительный, будто он боялся меня спугнуть. Это другое. Голодное, жадное, кажется злое даже. В нем три года разлуки, боли и вопросов без ответов, три года ночей, когда он не спал и думал обо мне, как и я о нем. Все это в одном поцелуе — долгом, глубоком, выматывающем.

Я отвечаю так же жадно и отчаянно. Вцепляюсь в его рубашку, тяну на себя, хочу чувствовать его кожу,тепло, его всего без остатка и одежды, без каких-либо барьеров. Хочу, чтобы он заполнил эту пустоту внутри, которая три года выедала меня изнутри.

Он легко подхватывает меня на руки, будто я пушинка, будто не существует ни моих тридцати лет, ни моих травм, ни моей тяжелой правды и несет на кровать, через номер, мимо столика с вином, разбросанных вещей, мимо всего мира. Опускает на белоснежное белье, нависает сверху, опираясь на локти и смотрит. Глаза темные, зрачки расширены так, что радужки почти не видно, дыхание сбитое, тяжелое, грудь вздымается.

— Ты красивая, — говорит он, и голос его звучит низко, вибрирующе, обволакивающе. — Самая красивая на свете. Всегда была. Даже сейчас, без косметики, с мокрыми волосами и в этом дурацком халате. Особенно сейчас.

— Не говори ничего, — шепчу я, притягивая его за шею, зарываясь пальцами в его волосы — жесткие, густые, пахнущие ветром и свободой. — Просто будь со мной. Просто не отпускай, просто... будь.

Он кивает и целует снова. Шею, ключицу, плечо, туда, где халат расползается сам, открывая кожу, соскучившуюся по прикосновениям. Он не оставляет ни единого клочка кожи, где не целует мое тело. Халат сползает, я даже не замечаю когда, не помню, как он исчезает, просто чувствую его губы везде — горячие, влажные, оставляющие дорожки мурашек, от которых выгибается спина и перехватывает дыхание.

— Рауль... — шепчу я, и имя его звучит как молитва и заклинание, как единственное слово, которое имеет значение.

— Я здесь, — отвечает он, поднимая голову и глядя мне в глаза. — Я с тобой. Больше никогда не отпущу. Обещаю.

И я верю впервые за три года, верю. Я, наконец, позволяю себе расслабиться, перестать контролировать все на свете и быть Ледяной Королевой. Впервые за три года я просто женщина. Женщина, которую любят и которая любит в ответ.

Глава 17

Его губы находят мою грудь и мир сжимается до точки, до этого бехумно прекрасного прикосновения, до этого жара и сладкой, почти забытой боли наслаждения, от которой перехватывает дыхание и хочется кричать, но я зажимаю рот рукой, потому что нельзя, потому что мы в отеле и стены здесь очень тонкие, потому что если я закричу, то точно разбужу весь этаж, а может быть, и весь Мадрид. Три года, стучит в висках, я спала одна в холодной постели московской квартиры, прижимая к себе подушку и запрещая себе даже думать об этом, запрещая себе вспоминать и хотеть, потому что хотеть, значит страдать и помнить, а вместе с тем сходить с ума от недосягаемости. А сейчас... сейчас я таю. Прямо под его губами и руками, под его тяжелым, сбитым дыханием, которое отзывается во мне дрожью, разрядом молнии, прожигающей насквозь.

— Я скучал, — говорит он, отрываясь от меня на секунду и в глазах его такая бездна, такая обнаженная глубина и боль, что у меня сердце сжимается до размеров теннисного мячика. — Ты не представляешь, как я скучал, Ксения. Ты даже близко не представляешь.

— Представляю, — шепчу я, и голос мой звучит хрипло, надрывно, почти неслышно. — Поверь, представляю.

— Нет. — Он качает головой, и в этом движении столько отрицания, столько отчаяния и правды, что мне хочется закрыть глаза и провалиться сквозь землю. — Ты не представляешь. Я ночами не спал. Сидел и думал о тебе. О том утре в Нью-Йорке. О том, как ты ушла, не оглянувшись. Искал тебя в толпе на турнирах, в новостях, в интернете, везде, где только можно. А ты исчезла, просто исчезла. Как будто тебя никогда не существовало.

— Прости, — выдыхаю я, и это слово вырывается из самой глубины, из того места, где три года копилась вина, боль и раскаяние. — Рауль, прости меня, пожалуйста.

— Не надо. — Он прикладывает палец к моим губам, останавливая поток извинений, которые все равно ничего не изменят, которые все равно не вернут три года назад. — Не надо извиняться. Не сейчас. Просто будь здесь и будь со мной всецело. Сейчас. Сию минуту, пожалуйста.

Я киваю и слезы текут по щекам.Я не вытираю их и не прячу. Мне нечего стесняться, пусть видит и знает. Он поймет наконец, что я живая, что умею чувствовать, что под этой дурацкой броней Ледяной Королевы, которую я носила годами, бьется сердце и бьется оно только для него.

— Я люблю тебя, — шепчу я, и слова эти падают в тишину ночного номера, как камни в воду, расходясь кругами, заполняя собой все пространство. Впервые вслух я произношу так искренее и нежно, что я сама себе удивляюсь. Три года я носила это в себе, запрещала себе произносить эти слова даже мысленно, потому что если произнесешь, то придется признать, что потеряла что-то бесконечно важное. И вот оно вырвалось само и без спроса.

Он замирает, застывает надо мной, опираясь на локти, и смотрит так, будто я сказала что-то невероятное, что-то, что перевернуло его мир, что-то, чего он ждал три года, но уже перестал надеяться услышать.

— Что? — переспрашивает он, и голос его срывается, дрожит, ломается на этом одном-единственном слове.

— Люблю, — повторяю я, глядя прямо в его глаза, не отводя взгляда и не прячась. — Все в тебе люблю. Твою любимую испанскую улыбку, от которой у журналисток подкашиваются колени. Твои глаза, в которых я тону каждый раз, как смотрю. То, как ты злишься на корте, когда что-то идет не так. И как смотришь на меня, будто я самое ценное, что есть в твоей жизни. Все люблю. Три года люблю. Каждую минуту и каждую секунду.