Коридор двадцать третьего этажа встречает меня привычной роскошью, мягкая красная ковровая дорожка, приглушающая шаги, золотые бра на стенах, отбрасывающие теплый свет и полнейшая тишина. Такая плотная, что кажется, ее можно потрогать. Я иду медленно, считая двери, четырнадцатая, пятнадцатая, шестнадцатая. Останавливаюсь у своей, двадцать третьей-семнадцать. Достаю из кармана ключ-карту и замираю.

Потому что слышу шаги сзади. Четкие, уверенные, совсем не похожие на случайные шаги случайного прохожего. Я узнаю их, даже не оборачиваясь. Узнаю по тому, как сердце пропускает удар, а потом разгоняется в бешеном ритме.

— Забыл сказать, — голос Рауля звучит совсем рядом, за моей спиной, и от этого близкого звука по коже бегут мурашки, — ты самая красивая, когда злишься. На корте, здесь и всегда.

Я медленно оборачиваюсь. Он стоит в двух шагах без пиджака, рубашка расстегнута на верхнюю пуговицу, обнажая основание шеи, рукава небрежно закатаны до локтей. И глаза... в его глазах, черт его знает что. Смесь адреналина, который еще не выветрился после нашей словесной дуэли, какого-то дикого, первобытного страха и настоящей, пульсирующей жизни. Он смотрит на меня так, словно я последний глоток воды в пустыне.

— Это глупо, — говорю я, и голос звучит хрипло, не моим голосом.

— Знаю. — Он улыбается, и от этой улыбки у меня подкашиваются колени.

— Завтра матч. Самый важный матч в сезоне. Финал US Open, Рауль. Ты понимаешь?

— Знаю. — Он делает шаг вперед.

— Мы ненавидим друг друга. Вся пресса об этом трубит. Два года открытой войны. Интервью, стычки, скандалы. Ты помнишь?

— Неправда. — Еще один шаг. Теперь между нами сантиметры. Я чувствую его дыхание, запах виски и цитруса, тепло, которое идет от его тела, прожигая тонкую ткань моей блузки.

— Тогда что? — шепчу я, глядя в его глаза, в эти карие глаза с золотыми искрами, в которых плещется что-то такое, от чего реальность начинает терять очертания.

— Не знаю. — Он поднимает руку и касается моего лица, затем проводит пальцем по скуле медленно, осторожно, так, будто я сделана из тончайшего стекла и могу разбиться от одного неловкого движения. — Просто не могу уйти. Просто не могу сделать вид, что тебя нет, понимаешь? Не могу.

Я должна остановить это. Должна развернуться, приложить карту к замку, зайти в номер, захлопнуть дверь прямо перед его носом. Должна думать о завтрашнем матче, о своей карьере и о том, что через несколько часов мы выйдем на корт по разные стороны сетки и будем сражаться за титул, деньги и славу. Должна помнить, кто я — Ледяная Королева, женщина, которая не позволяет себе слабостей.

Вместо этого я смотрю в его глаза и просто тону. Тону в этой карамельной глубине, в этой нежности, которую он прячет ото всех, но почему-то показывает мне. Прямо здесь и сейчас.

— Ты пожалеешь, — говорю я, и в моем голосе нет уверенности, нет стали, только хриплое предупреждение, которое больше похоже на мольбу.

— Уже жалею. — Он улыбается уголками губ и эта улыбка такая теплая, такая родная, что у меня сжимается сердце. — Что не сделал этого раньше, что потратил два года на идиотскую войну, вместо того чтобы...

Он не договаривает, потому что наклоняется и целует меня.

Прямо в коридоре отеля, под мягким светом золотых бра, на двадцать третьем этаже, за несколько часов до финала US Open.

Я должна остановиться, должна оттолкнуть его, ударить, закричать, сделать хоть что-то, что вернет меня в реальность.

Я не останавливаюсь. Я ничего никому не должна!

Его губы горячие, настойчивые, требовательные. Он целует так, как играет в теннис, отдавая всего себя, без остатка, не думая о последствиях, не просчитывая удары. В этом поцелуе вся его страсть, весь его темперамент, все то, что делает его лучшим теннисистом поколения. А я... я отвечаю. Впервые в жизни я не думаю, не просчитываю и не анализирую.

Не думаю о том, что скажет моя команда, когда узнает и что напишут желтые газеты. Что подумает мир, который привык видеть в нас врагов. Я просто чувствую. Его руки на моей талии, сильные, уверенные. Его дыхание, смешанное с моим. Его сердце, которое колотится где-то рядом с моим, в унисон, в одном бешеном ритме.

Я не помню, как открываю дверь номера. Не помню, как мы переступаем порог. Помню только, как дверь закрывается за нами с тихим, почти незаметным щелчком, отрезая нас от всего мира, от коридора, от отеля, от Нью-Йорка, от завтрашнего финала.

За окном горит огнями ночной город, миллионы окон, миллионы жизней, миллионы историй. А здесь, в этой комнате, начинается наша история. Завтра мы выйдем на корт и будем убивать друг друга потому что это наша работа, наша жизнь. Завтра мы снова станем врагами по ту сторону сетки. Пресса будет смаковать детали нашего противостояния и начнется все та же жестокая реальность.

А сегодня...

Сегодня я хочу быть просто женщиной хотя бы на одну ночь до рассвета.

Пусть потом будет больно и пусто. Пусть потом я буду жалеть каждую секунду этой безумной ночи. Сейчас я просто не хочу об этом думать.

Когда его руки обнимают меня, когда его губы находят мои снова и снова, когда весь мир сжимается до размеров этой комнаты, до биения двух сердец, сейчас я живая. По-настоящему живая. Впервые за очень долгое время.

Глава 3

Солнце ударило в глаза сквозь неплотно сведённые шторы, и это было подобно внезапному, безжалостному пробуждению от наркоза. Золотистые лучи, тяжёлые от танцующей в них пыли, разрезали полумрак номера на геометрические фигуры, выхватывая из темноты смятую простыню, упавшую на пол подушку и его спину. Рауль спал, раскинув руки с такой беззащитной щедростью, словно пытался обнять весь мир, включая это утро, город и меня. Его дыхание было ровным и глубоким, как прибой, и во сне, когда маска взрослого мужчины, знаменитого теннисиста, сползала, он казался почти мальчишкой. Таким уязвимым, каким я никогда не видела его на корте.

Я смотрела на линию его позвоночника, на темные ресницы, отбрасывающие тень на скулы, и внутри меня, прямо под рёбрами, разрастался ледяной ком. Тяжёлый, колючий, неумолимый. Он рос, заполняя собой всю грудную клетку, вытесняя воздух, вытесняя тепло и ту безумную, сладкую нежность, что переполняла меня всего несколько часов назад. Мысль, холодная и острая, как лезвие конька, пропорола сознание: «Что я наделала?».

Тишина в номере давила на уши, делая ее почти осязаемой, плотной, как вата. Где-то далеко внизу, за окнами, уже просыпался многомиллионный город,надрывно сигналили такси, перекликались редкие прохожие, слышался гул первых утренних трамваев. Город просыпался, стряхивая с себя ночную дымку, а вместе с ним, неумолимо, как приговор, просыпалась реальность.

Я осторожно, стараясь не скрипнуть ни одной половицей, высвободилась из плена простыни и его тяжёлой, расслабленной руки. Ноги бесшумно коснулись пола. В ванной я включила свет и замерла, увидев свое отражение в зеркале. На меня смотрела растрёпанная, чужая женщина с чуть припухшими от поцелуев губами и лихорадочным блеском в глазах, там, в их темной глубине, все еще плескалась вчерашняя ночь, отражаясь отблесками теннисных кортов и вспышками фотокамер, смешанными с совершенно другим, интимным светом.

Я с силой повернула кран и ледяная вода обожгла ладони. Я ополоснула лицо, шею, запястья, словно пытаясь смыть с себя это наваждение. Холодная вода быстро отрезвляла и напоминала о проведённой ночи. Выпрямившись, я впилась взглядом в свое отражение. В ту женщину, которую знала лучше всех на свете.

— Ты Ледяная Королева, — одними губами прошептала я, чеканя каждое слово. — Ты не имеешь права на слабость. Никогда. Слышишь? Никогда.

Когда я вышла из ванной, влажные волосы зачёсаны назад, лицо бесстрастная маска, Рауль уже не спал. Он сидел на кровати, натянув на себя угол простыни, и смотрел на меня. В его взгляде было столько всего, что мне захотелось закрыть глаза, но я не позволила себе этого.