Затем он развернулся и пошёл обратно к журналистам, которые набросились на него с вопросами, как голодные птенцы на корм, а я осталась стоять посреди микст-зоны, чувствуя, как горят щёки. Впервые в жизни Ледяная Королева краснела. Краснела, как школьница, как девочка, как та самая девушка из бара, которая мечтала остановиться.

— Сеньора Воронова! — закричали сзади, и я поняла, что часть журналистов переключилась на меня. — Вы и Рауль Ортис? Это правда? У вас роман? Вы встречаетесь? Как давно? Почему скрывали?

Я обернулась и увидела, как несколько человек уже бегут ко мне с микрофонами наперевес, с горящими глазами охотников за сенсациями. Я сделала единственное, что могла сделать в этой ситуации.

— Без комментариев, — сказала я максимально холодно, нацепила на лицо ту самую маску Ледяной Королевы, которую носила годами, и быстро пошла к выходу из микст-зоны, почти побежала, спасаясь от погони.

— Сеньора Воронова! Всего один вопрос! — летело в спину. — Как долго это продолжается? Вы были знакомы раньше? Ваше соперничество это была только ширма?

Я не отвечала, а просто шла, быстро, почти бежала, пока не оказалась в раздевалке, где захлопнула за собой дверь и прислонилась к ней спиной, тяжело дыша.

В раздевалке было тихо, только гул кондиционера и моё собственное сердце, которое колотилось где-то в горле. Я закрылась в кабинке, села на пластиковый стул, который стоял у зеркала и достала телефон.

Мама прислала новое видео. Я открыла его дрожащими пальцами и замерла, глядя на экран.

Матвей сидел за своим маленьким столиком, весь перепачканный краской — синей, красной, жёлтой и сосредоточенно водил кисточкой по листу бумаги. На вид ему было совершенно всё равно, что краска попадает не только на бумагу, но и на стол, и на руки, и даже, кажется, на нос. Он был абсолютно счастлив , безоговорочно счастлив тем особым детским счастьем, которое не нуждается в причинах. А потом он поднял голову, посмотрел в камеру — прямо в камеру, как его отец несколько часов назад и сказал своим тоненьким голоском: «Мама, иди домой. Я скучил. Очень скучил».

Глава 14

У меня глаза стали мокрыми в одно мгновение. Слёзы потекли по щекам, смывая остатки макияжа, капая на телефон, на колени и пол, и я не могла их остановить, не могла, потому что внутри меня разрывалось сердце. Я не могу, думала я, глядя на видео с сыном. Не могу так с ним. Не могу врать Раулю и не могу прятаться вечно. Но и сказать правду не могу, потому что если скажу, то все тот час рухнет. Его карьера, которая сейчас на подъёме и моя репутация, которую я так старательно выстраивала. Жизнь Матвея, которая мгновенно окажется под прицелом камер, под микроскопом жёлтой прессы, под вечным наблюдением мира.

Что делать? Я смотрела на улыбающегося сына на экране и ответ не приходил. Только боль, тупая, ноющая, разрывающая грудную клетку изнутри становилась все сильнее и сильнее.

Вечером того же дня я стояла перед зеркалом в своём номере и смотрела на себя — глаза красные от слёз, которые я так и не смогла остановить, губы искусанные в попытке сдержать эмоции, плечи опущенные, будто на них лежал груз всего мира. Я должна была идти в бар и встретиться с ним. Должна была улыбаться и делать вид, что всё в порядке. Но я не знала, смогу ли я долго притворяться.

В бар я вошла ровно в семь — пунктуальность была единственным, что я ещё могла контролировать в этой жизни. Рауль уже сидел за тем же столиком, что и вчера, расслабленный, счастливый после победы, с бокалом виски в руке и той самой улыбкой на лице, от которой у меня останавливалось сердце. Увидев меня, он встал, и улыбка его померкла, он увидел моё лицо, глаза и в целом моё состояние. Я не могла скрывать от него свои эмоции и чувства.

— Ксения, — сказал он тихо, подходя ко мне. — Что случилось? Ты плакала?

— Всё в порядке, — ответила я автоматически, садясь на стул, который он для меня отодвинул. — Просто устала. День был очень тяжёлый.

— Врёшь, — сказал он просто, садясь напротив и впиваясь в меня взглядом. — Я же вижу. Ты сама не своя. Что-то случилось?

Я молчала, обхватив руками чашку с чаем, которую принёс официант, будто она могла защитить меня от всего мира.

— Ксения, — повторил он, и голос его стал серьёзным, без тени вчерашней игривости. — Я же вижу. Ты как будто боишься чего-то. Или кого-то. — Он помолчал. — Это из-за журналистов? Из-за того, что случилось в микст-зоне? Не обращай внимания, я сказал. Пусть пишут что хотят. Мне всё равно.

— Не поэтому, — ответила я тихо.

— А почему? — Он наклонился ближе, и в глазах его появилась тревога. — Расскажи мне, пожалуйста.

Я смотрела на него — красивого, доброго, честного, сидящего напротив с таким искренним беспокойством на лице и понимала, что он не заслужил того, что я сделала. Не заслужил лжи и молчания, не заслужил трёх лет ада, через которые прошёл из-за меня. Но сказать правду сейчас, значит разрушить всё. Его турнир, его настрой, его карьеру, которая только начала восстанавливаться после травм. Его жизнь, которую он выстроил заново.

— Рауль, — начала я, и голос мой дрожал. — Ты правда хочешь быть со мной? Правда?

Он посмотрел на меня удивлённо, будто вопрос был глупым.

— Правда, — ответил он просто. — Я же сказал вчера. Я дал тебе неделю. Я хочу попробовать заново построить нашу с тобо. жизнь.

— Даже если узнаешь что-то, что тебе не понравится? Что-то, что перевернёт твою жизнь? — спросила я, и сердце моё колотилось так сильно, что, казалось, он слышит эти удары.

Он замер. В глазах его мелькнула тревога, смешанная с недоумением.

— Что ты имеешь в виду? — спросил он тихо. — Ксения, о чём ты?

— Ничего. — Я отвела взгляд, не в силах выдержать этот прямой, честный, ищущий взгляд. — Просто... у меня есть секреты. Большие. Очень большие. И я не знаю, сможешь ли ты их принять. Сможешь ли простить.

Пауза повисла между нами — длинная, тяжёлая, как каменная плита. В баре тихо играла музыка, кто-то смеялся за соседним столиком, а мы сидели и смотрели друг на друга и в этом взгляде было всё — надежда и страх, любовь и боль, правда и ложь.

— Ксения, ты пугаешь меня, — сказал он наконец, и голос его звучал глухо, будто он с трудом выдавливал из себя слова. — Что случилось? Что за секреты? Ты больна? У тебя проблемы? Скажи мне, я помогу тебе чем смогу. Не бойся, чтобы это ни было, я никогда не тебя больше не отпущу, — он протянул свою руку, чтобы накрыть мою, но я инстинктивно сжалась и отодвинула руку.

— Ничего не случилось. — Я встала, чувствуя, что ещё минута, и я либо разрыдаюсь, либо расскажу всё, либо упаду в обморок. — Пока ничего. Мне нужно идти. Завтра тяжёлый день.

— Ксения! — Он тоже встал, схватил меня за руку, и пальцы его сжались с такой силой, что стало больно. — Не уходи. Не уходи снова. Не делай мне снова больно, пожалуйста.

Я посмотрела на его руку на своём запястье, потом в его глаза, в них плескалась такая мольба, такая боль и надежда, что у меня сердце разрывалось на части.

— Прости, — прошептала я, вырывая руку. — Просто дай мне время. Пожалуйста. Мне нужно немного времени все обдумать.

И я ушла. Быстро, почти бегом, не оглядываясь, потому что если бы оглянулась, не ушла бы никогда. Влетела в лифт, нажала кнопку своего этажа и только когда двери закрылись, отрезая меня от бара, от него, от опасности, позволила слезам течь по щекам — горьким, солёным, бесконечным.

Я слабая, думала я, прислоняясь к стенке лифта и чувствуя, как дрожат колени. Я трусиха и я не могу сказать ему правду. Но и жить с этой ложью дальше невозможно. Я разрываюсь между любовью к нему и любовью к сыну, между страхом разрушить его жизнь и страхом потерять его навсегда.

Что-то должно случиться. Что-то, что всё решит за меня. Какая-то сила, которая вырвет эту правду наружу, помимо моей воли, и тогда мне не нужно будет выбирать, всё выберется само.