— Как папа? — Матвей сияет. — Я как папа?

— Да, — Рауль гладит его по голове. — Ты очень похож на меня.

Я смотрю на них и чувствую, как слезы подступают к глазам. Три года я мечтала об этом моменте. Три года я представляла, как Рауль учит Матвея играть, как они стоят рядом на корте, как сын смотрит на отца с восхищением. И вот это происходит, и это даже лучше, чем я представляла.

— Ну что, начинаем? — говорю я, чтобы не расплакаться.

— Начинаем! — кричит Матвей.

Рауль становится позади Матвея, и они вместе берут ракетку. Я кидаю мяч — мягко, легко, чтобы он долетел до них.

— Смотри, — говорит Рауль. — Смотри на мяч. Не отрывай глаз. Когда он подлетает, ты бьешь. Вот так.

Он направляет руку Матвея, и ракетка касается мяча. Мяч летит — недалеко, но летит, и Матвей счастливо визжит.

— Полетел! Полетел! Мама, ты видела? Мяч полетел!

— Видела, — улыбаюсь я. — Ты настоящий чемпион.

— Еще! Еще давай!

Мы играем почти час. Я кидаю мячи, Рауль учит Матвея правильно стоять, бить, правильно дышать. Матвей слушает внимательно, открыв рот, и запоминает каждое слово. Я вижу, как он меняется — становится серьезнее, собраннее, как на корте. В нем просыпается то, что было во мне в его возрасте — страсть к игре, желание победить, любовь к теннису.

— У него талант, — говорит Рауль, когда Матвей убегает за мячом. — Настоящий. Я таких детей редко видел.

— Я знаю, — говорю я. — Он твой сын.

Рауль смотрит на меня и в его глазах столько благодарности, что я чувствую, как она передается мне.

— Спасибо, — говорит он тихо. — За него. За то, что ты меня не лишила этого.

— Я боялась, что лишу, — признаюсь я. — Боялась, что ты никогда не узнаешь.

— Но я узнал. — Он берет меня за руку. — И теперь я здесь и я никуда не уйду.

Матвей возвращается с мячом, весь красный, счастливый, с мокрыми волосами, прилипшими ко лбу.

— Папа, давай еще! Я хочу научиться бить, как ты!

— Ты будешь бить лучше меня, — говорит Рауль. — Но для этого надо тренироваться каждый день.

— Каждый день? — Матвей задумывается. — А в воскресенье?

— И в воскресенье.

— А в понедельник, когда я в садик?

— И в понедельник, после садика.

— А ночью?

— Ночью надо спать, — смеется Рауль. — Чтобы сил набираться.

— Хорошо, — вздыхает Матвей. — Я буду спать. Немножко.

Я смотрю на них и чувствую, как тепло разливается по всему телу. Это счастье. Простое и такое настоящее. Такое, за которое не нужны трофеи и титулы.

Мы играем еще полчаса, а потом я замечаю странный блеск в кустах у забора. Маленький, но настойчивый. Я присматриваюсь, и у меня холодеет внутри.

Камера.

Кто-то снимает нас из-за забора. Скрытая камера.

— Рауль, — говорю я тихо, чтобы Матвей не слышал. — Не оборачивайся. Нас снимают.

Он замирает на секунду, потом его лицо становится жестким. Я вижу, как он сжимает ракетку, как напрягаются мышцы на шее, как желваки ходят на скулах.

— Матвей, — говорит он спокойно, хотя я чувствую, как внутри него закипает ярость. — Иди к маме. Мы сейчас закончим.

— Но я еще хочу! — Матвей надувает губы.

— Потом, сынок, обещаю. Иди.

Я беру Матвея за руку и отвожу к дому. Оборачиваюсь и вижу, как Рауль идет к забору — быстрым, тяжелым шагом, и я знаю это его движение, я видела его на корте, когда он шел к судье после несправедливого решения. Ничего хорошего это не предвещает.

— Рауль, — кричу я. — Не надо.

Но он не слушает. Он доходит до забора, перепрыгивает его и я слышу крик, испанские ругательства, шум борьбы, треск.

Матвей смотрит на меня испуганными глазами.

— Мама, что там? Папа дерется?

— Нет, малыш, — говорю я, прижимая его к себе. — Папа просто... разбирается с плохим человеком. Все хорошо. Иди в дом, к бабушке.

Я передаю Матвея маме, которая уже выбежала на крыльцо и бегу к забору.

Рауль стоит, держа за шиворот какого-то мужчину — лысого, в серой куртке, с камерой, которая валяется на земле разбитая.

— Ты кто? — рычит Рауль. — Кто тебя послал?

— Я... я просто... — мужчина пытается вырваться, но Рауль держит крепко.

— Ты снимал моего сына. Моего маленького сына. Ты понимаешь, что это такое?

Я подхожу ближе, беру Рауля за руку.

— Отпусти его, — говорю тихо. — Не надо. Он не стоит того.

— Он снимал Матвея, — Рауль смотрит на меня, и в его глазах — боль и ярость. — Он снимал нашего сына без разрешения. Какой-то чертов папарацци.

— Я знаю. Но если ты его ударишь, мы будем виноваты. Не он, а мы.

Рауль смотрит на меня и я вижу, как он борется с собой. Его рука дрожит, пальцы сжимают воротник куртки так сильно, что костяшки побелели.

— Убирайся, — говорит он наконец, отпуская мужчину. — Убирайся и чтобы я тебя больше никогда не видел. Если я еще раз увижу камеру возле моего дома, я не отвечаю за себя.

Мужчина поднимается, подбирает остатки камеры и бежит, даже не оглядываясь.

Рауль стоит, тяжело дыша и я вижу, как он дрожит. Не от холода, а от гнева.

— Рауль, — говорю я, подходя к нему и обнимая. — Все хорошо. Никто не пострадал.

Глава 36

— А если бы пострадал? — Его голос срывается. — Если бы он подошел к Матвею? Если бы напугал его? Если бы...

— Не надо, — я зажимаю ему рот ладонью. — Не надо думать о том, что могло быть. Думай о том, что есть. Матвей в доме, с нами и мамой. Он не видел ничего. Мы защитили его.

Рауль прижимает меня к себе и я чувствую, как его сердце быстро колотится, как у загнанного зверя.

— Я не хочу, чтобы он рос в этом аду, — шепчет он. — Я не хочу, чтобы на него охотились, как на дичь. Он еще ребенок.

— Я знаю, — говорю я. — Но так будет не всегда. Сейчас они сходят с ума от новости, хотят получить сенсацию. Потом успокоятся и найдут что-то другое. Мы просто должны пережить это время.

— Сколько? — Он смотрит на меня. — Сколько мы должны это терпеть?

— Райль, я не знаю. Но они устанут, им станет скучно и они найдут другую жертву.

Рауль молчит. Я чувствую, как он постепенно успокаивается, его дыхание выравнивается, как напряжение уходит из плеч.

— Ты слишком мудрая для человека, который три года прятался от всего мира, — говорит он наконец и в его голосе слышна слабая улыбка.

— Я не пряталась, а готовилась к встрече с тобой, — отвечаю я. — Знала, что ты будешь проблемным.

Он тихо смеется и я чувствую, как внутри немного отпускает.

— Пойдем в дом, — говорю я. — Матвей ждет.

Мы идем к дому и я держу его за руку, чувствуя, как его пальцы переплетены с моими. По дороге он останавливается, поднимает с земли маленький розовый мяч, который Матвей уронил, когда убегал.

— Он хорошо играет, — говорит Рауль, вертя мяч в руках. — Для трех лет — очень хорошо.

— Ему будет только три годика и он много тренировался. Всегда просил меня показать что-нибудь новое и я показывала. Но ему не хватало тебя.

— Теперь я здесь. — Он сжимает мяч в кулаке. — Теперь я научу его всему, что умею сам.

— Он будет лучшим, — говорю я. — У него такие родители.

Рауль смотрит на меня и в его глазах столько любви, что у меня сердце замирает.

— Ты лучшая, — говорит он. — Из всех, кого я знал.

— Не льсти мне, — улыбаюсь я. — А то привыкну.

— Привыкай. — Он целует меня в висок. — Привыкай к хорошему. Ты это явно заслужила.

Мы входим в дом. Матвей сидит на диване с мамой и смотрит мультики, но когда видит нас, спрыгивает и бежит навстречу.

— Папа! Ты поймал плохого дядю?

— Поймал, — Рауль подхватывает его на руки. — И выгнал. Он больше не придет.

— А если придет?

— Тогда я его снова выгоню.

— А можно я с тобой? — Матвей смотрит на него с надеждой. — Я тоже хочу выгонять плохих дядей.

— Когда вырастешь, — Рауль треплет его по волосам. — А пока ты будешь играть в теннис и становиться чемпионом.