Я смотрю на него и думаю о том, как странно устроена жизнь. Три года назад я проснулась точно так же в номере отеля в Нью-Йорке, и тогда я сбежала, испугавшись. Тогда я решила, что так будет лучше для всех, а сейчас я лежу и понимаю, что три года, которые мы потеряли, это моя вина. Моя глупая, дурацкая, непростительная вина. И я не знаю, сможет ли он когда-нибудь простить меня по-настоящему, не просто на словах, а глубоко внутри, там, где живут настоящие обиды, которые не проходят годами.

Он просыпается сам. Чувствует, что я смотрю на него, наверное, люди всегда чувствуют такие вещи, когда между ними есть настоящая связь. Открывает мутные со сна глаза, сонные и несколько секунд просто моргает, пытаясь понять, где он находится и что вообще происходит, кто эта женщина рядом с ним и почему он здесь. А потом его взгляд фокусируется на мне, и я вижу этот момент, тот самый момент, когда он вспоминает все сразу: и ночь, и разговоры, и слезы, и ту страшную правду, которую я выложила ему, как карты на стол, без подготовки, пощады и без права на отсрочку.

— Привет, — шепчет он хрипло, голосом, который еще не проснулся до конца.

— Привет, — отвечаю я так же тихо.

Мы смотрим друг на друга и я не знаю, что говорить дальше, потому что ночью все было просто. Темнота скрывала лица, объятия согревали, а откровения всегда легче даются, когда не видишь реакции собеседника, когда можно спрятаться в полумраке и делать вид, что это не ты говоришь такие страшные вещи, это кто-то другой. А сейчас наступило долгожданное утро. Солнце безжалостно заливает комнату и между нами висит огромная правда, которую уже не спрячешь и не сделаешь вид, что ее не существует.

— Ты как? — спрашивает он, проводя пальцем по моей щеке и это прикосновение такое нежное, осторожное, будто я сделана из тончайшего стекла и могу разбиться от любого резкого движения.

— Не знаю, — отвечаю я честно, потому что врать ему больше не могу, потому что если я снова начну врать, то потеряю его навсегда, и это будет страшнее любых признаний. — Сама еще не поняла.

— Я тоже, — говорит он, и в его глазах я вижу отражение своих собственных чувств — растерянность, надежду, страх и любовь, которая все это перекрывает, как океанская волна накрывает маленький песчаный замок.

Он замолкает, просто смотрит на меня, и я вижу, как в его голове крутятся мысли — тяжелые, важные, те, что определят наше будущее, те, от которых зависит, сможем ли мы быть вместе или разойдемся, как корабли в море и на этот раз уже навсегда.

— Ксения, — говорит он наконец, и голос у него серьезный, без тени той легкости, с которой он обычно общается с журналистами или фанатами. — Я ночью много думал. Пока ты рассказывала про Матвея, про то, как ты рожала одна, про то, как боялась мне сказать, а потом, когда мы... потом, когда ты уснула, я лежал и думал.

— И к чему ты пришел? — спрашиваю я, хотя внутри все сжимается от страха услышать ответ.

— К тому, что я злюсь. — Он садится на кровати, отворачивается, проводит рукой по лицу, трет глаза так, будто хочет стереть с них пелену, мешающую видеть реальность. — Очень злюсь, если честно. На тебя, себя, да и на весь мир тоже. На то, что три года моей жизни прошли без моего сына, что я не видел, как он родился, как сделал первый шаг, как сказал первое слово. На то, что не держал его на руках крошечным, не купал в ванночке, не читал ему сказки на ночь.

Я молчу, потому что нечего сказать, потому что каждое его слово — правда, и эта правда бьет меня под дых, выбивает воздух из легких, заставляет глаза наполняться слезами, которые я пытаюсь сдержать, но с каждым его словом это становится все труднее. Он имеет право злиться, имеет право ненавидеть меня за это. Он имеет право встать и уйти прямо сейчас, и я ничего не смогу ему возразить.

— Но еще я понял, — продолжает он, и голос его становится тише, мягче, — что злость эта ничего не меняет. Что если я буду злиться и обвинять тебя, то потеряю еще больше времени, а времени у нас и так уже нет, три года украдены, и их не вернуть, как ни старайся. У нас есть сын и я не хочу пропустить больше ни дня. Ни одного дня без вас обоих.

Он поворачивается ко мне, берет мое лицо в ладони и я чувствую, как его пальцы чуть дрожат, наверное, от напряжения, от невысказанных слов и от всего того, что накопилось за эти годы.

— Я хочу его увидеть, Ксения. Как можно скорее. Я хочу посмотреть ему в глаза и понять, какой он, этот маленький человек, которого мы создали вместе в ту безумную нью-йоркскую ночь. Я хочу подержать его на руках, узнать, что он любит, чего боится, о чем мечтает. И я хочу, чтобы ты была рядом со мной всегда.

Глава 22

— Рауль... — начинаю я, но он зажимает мне рот пальцами, не давая сказать ни слова.

— Подожди, дай мне договорить, потому что если я сейчас не скажу все, что накопилось, то, наверное, лопну как воздушный шарик. Я понимаю, что это будет сложно. Я понимаю про прессу, про спонсоров, про всех этих людей, которые полезут в нашу жизнь с микрофонами и камерами, которые будут копаться в нашем прошлом, в нашем настоящем и нашем сыне. Но мне плевать. Пусть лезут. Пусть пишут что хотят, пусть придумывают небылицы, обсуждают каждое наше движение. Я проиграл три года. Больше я не проиграю ни дня.

У меня глаза снова на мокром месте, и я киваю, потому что говорить не могу, потому что горло перехватило спазмом, и если я открою рот, то разревусь в голос, а я не хочу плакать, я хочу быть сильной, хотя бы сейчас, когда ему нужна моя сила.

— А ты? — спрашивает он тише, и в его глазах появляется неуверенность, такая непривычная для него, всегда самоуверенного, всегда знающего, что он хочет и как это получить. — Ты хочешь, чтобы я был рядом? Ты хочешь, чтобы мы попробовали быть семьей?

— Глупый, — шепчу я, и голос срывается, потому что слезы все-таки текут по щекам, и я их не вытираю, пусть видит и знает, что я тоже чувствую, что я тоже живая и я тоже люблю. — Конечно, хочу. Я три года только об этом и мечтала. Каждую ночь, засыпая, я представляла, как ты приходишь, как мы вместе, как ты играешь с Матвеем, как мы завтракаем по утрам втроем. Я миллион раз порывалась тебе позвонить, написать, прилететь, но каждый раз останавливала себя, потому что боялась.

— Чего ты боялась? — спрашивает он, гладя меня по щеке, вытирая слезы большим пальцем.

— Что ты меня не простишь. Что ты скажешь, что я все испортила. Что ты посмотришь на меня с ненавистью и что это будет больнее, чем просто жить без тебя.

Он выдыхает так, будто сбрасывает с плеч огромный груз, который тащил неизвестно сколько времени. Притягивает меня к себе, обнимает крепко-крепко, до хруста в костях, и я чувствую, как он дышит, как бьется его сердце, он дрожит совсем чуть-чуть, но я чувствую, потому что мы сейчас одно целое.

— Тогда решено, — говорит он мне в макушку, и его голос звучит глухо, но твердо. — После турнира я лечу с тобой в Москву. Прямо сразу, как только закончится финал, если я до него дойду, или даже раньше, если вылечу. И мы скажем Матвею... скажем, что я его папа.

— А если он не поймет? — шепчу я, потому что это мой самый большой страх, то, что не дает мне спать по ночам все эти годы. — Если испугается? Если не захочет тебя принимать? Он же никогда не видел тебя, Рауль. Он знает только фотографии, которые я прятала, и видео, которые показывала тайком.

— Поймет, — он отстраняется чуть-чуть, чтобы заглянуть мне в глаза, и улыбается той самой улыбкой, от которой у меня сердце тает, как мороженое на солнце. — Я ему понравлюсь. Я умею находить общий язык с детьми, ты не переживай.

— Откуда ты умеешь? — недоверчиво спрашиваю я, хотя уже чувствую, как внутри разливается тепло от его уверенности.

— У сестры двое детей, я с ними нянчился с пеленок. И подгузники менял, и кашей кормил, и на горшок высаживал. Так что не боись, Воронова, справлюсь. Я мужчина опытный в этих делах.