Он закрывает глаза так крепко и сильно, будто боится, что если откроет, то все исчезнет, растворится и окажется для него сном. На секунду его лицо становится таким беззащитным, таким уязвимо мальчишеским, что у меня сердце останавливается. А когда он открывает глаза, в них блестит что-то влажное, что-то, чего я никогда не видела у него раньше, даже после самых тяжелых поражений.

— Я тоже, — говорит он хрипло, срывающимся голосом. — Я тоже люблю тебя, Ксения. С того самого вечера в баре, три года назад. Когда ты сидела с этим своим дурацким ромашковым чаем, смотрела в окно на Нью-Йорк и улыбалась чему-то своему. Я тогда сразу понял, что пропал и для меня это было концом и одновременно началом. Что никакая Кармен, никакие другие женщины мне не нужны. Только ты одна.

Я смеюсь сквозь слезы. Это так глупо, истерично и вместе с тем я становлюсь очень счастливой. Он смеется вместе со мной. Мы выглядим как сумасшедшие подростки, как люди, которым только что подарили вторую жизнь. Валяемся на этой огромной кровати, голые, счастливые, и смеемся, слезы текут по лицам, и мы не можем остановиться.

А потом он снова целует меня и смех заканчивается. Потому что это уже не смешно, это серьезно и так по-настоящему. Это самая главная правда в нашей жизни.

Он стягивает с меня халат окончательно, одним движением от которого перехватывает дыхание и я остаюсь голой под ним, на белоснежных простынях, в свете уличных фонарей, пробивающемся сквозь неплотно задернутые шторы. И ни капли стыда и смущения. Только желание, текучее и горячее, заполняющее каждую клетку. Только жар, который идет от его тела, прожигая насквозь. Только он самый родной, самый любимый и самый желанный.

— Какая ты... — шепчет он, проводя рукой по моему телу от плеча до талии и бедра, и каждое прикосновение отзывается взрывом под кожей. — Боже, Ксения, какая ты невероятная. Я забыл. Забыл, каково это касаться тебя. Три года пытался забыть и не смог.

Я тянусь к его рубашке, мои пальцы не слушаются, дрожат, путаются в пуговицах и это так глупо, так по-человечески и правильно. Хочу видеть его и касаться его кожи. Хочу чувствовать его всем телом, без преград и барьеров.

Он помогает мне, нетерпеливо срывает с себя рубашку, сбрасывает джинсы, белье, и вот мы уже оба голые и нет ничего между нами. Ни одежды,секретов, ни трех лет разлуки. Только мы. Только его кожа на моей коже и его сердце, бьющееся где-то рядом с моим. Это был момент, который нельзя было забывать никогда. Такой долгожданный момент в моей жизни.

— Иди ко мне, — шепчу я, обвивая его шею руками, притягивая ближе, впуская в себя, в свою жизнь и сердце. — Пожалуйста, Рауль. Иди ко мне.

Он входит медленно, очень медленно. До безумия медленно. Давая мне привыкнуть, давая прочувствовать каждое движение, каждое заполнение и биение пульса. После него у меня никогда не было. Будто я ждала его все эти годы. А кажется, так оно и было.

Я выгибаюсь, запрокидываю голову, впиваюсь ногтями в его спину, царапая кожу, оставляя следы — пусть запомнит, пусть знает, что это реальность, что это не сон, что я здесь, с ним, навсегда.

Глава 18

— Рауль... — стону я, и имя его звучит как молитва или заклинание, которое имеет значение в этом мире.

— Тише, тише, — шепчет он, целуя мои веки, скулы и мои губы. — Я здесь, Ксения, я с тобой. Никуда больше не уйду, никогда.

Он движется во мне и это похоже на сон — самый лучший, самый сладкий, самый невозможный сон в моей жизни. Я чувствую его всего — каждым миллиметром кожи, каждой клеточкой тела, каждой частичкой души. Его запах, цитрус и дерево, и что-то горькое, мужское, от чего кружится голова. Его вкус соленый от пота, сладкий от меня, такой родной, что хочется плакать. Его тепло, проникающее внутрь, растекающееся по венам, заполняющее ту пустоту, которая жила во мне три года.

— Я люблю тебя, — говорю снов и снова. Как молитву и единственное, что имеет значение.

— Я знаю, — отвечает он, и голос его срывается, дыхание сбивается, движения становятся быстрее, глубже, отчаяннее. — Я тоже. Очень. Больше жизни.

Он ускоряется, входя в ритм, который заставляет меня забыть, где я, кто я, как меня зовут. Я обвиваю его ногами, притягиваю ближе, хочу, чтобы он был во мне весь, без остатка, чтобы заполнил меня до краев, до самой последней клеточки.

— Не останавливайся, — прошу я, задыхаясь. — Пожалуйста, не останавливайся.

— Не остановлюсь. — Он целует меня в шею, в плечо, в грудь, и его губы везде, и руки везде, и я теряю голову, теряю контроль, все, кроме него. Мир сужается до точки соприкосновения наших тел. Времени не существует вообщн. Есть только сейчас. Только я и он. Только мы и никого больше.

Оргазм накрывает волной — неожиданно, остро, до крика. Я впиваюсь зубами в его плечо, чтобы не заорать на весь отель, но крик все равно вырывается, приглушенный, сдавленный, похожий на всхлип. А он ловит этот крик губами, целует меня, не останавливаясь, не замедляясь, и кончает следом, содрогаясь всем телом, выдыхая мое имя куда-то в мои волосы, в мою шею, в самую душу.

Мы лежим, тяжело дыша, не в силах пошевелиться и разжать объятий. Я лежу под ним вся мокрая, разбитая, но такая счастливая до безумия. Он утыкается лицом в мою шею и что-то бормочет по-испански, быстро, бессвязно, горячо. Я не понимаю слов, но чувствую смысл каждой интонации, каждого вздоха и паузы.

— Я тоже, — шепчу в ответ, гладя его по голове, по влажным волосам, по напряженной спине. — Я тоже, любимый. Я тоже.

Мы молчим долго. Очень долго. Просто лежим, прижавшись друг к другу, слушая, как за окном шумит ночной Мадрид, как где-то далеко сигналит такси, как бьются наши сердца в унисон. Я глажу его по спине, по плечам и рукам, и не могу насмотреться, надышаться и поверить, что это реальность.

— Три года, — говорит он наконец, и голос его звучит глухо, приглушенно, потому что он все еще уткнулся лицом в мою шею. — Три года я мечтал об этом. Каждую ночь. Каждую проклятую ночь.

— Я тоже, — отвечаю я, и слезы снова текут по щекам, но теперь это слезы счастья текут медленно по моим щекам.

— Зачем? — Он поднимает голову и смотрит на меня, глаза красные, влажные, но такие родные, такие любимые. — Зачем мы потратили три года, Ксения? Зачем мучили друг друга? Зачем бежали?

Я молчу. Потому что не знаю ответа. Потому что если скажу правду все рухнет. Все это счастье разобьется вдребезги.

Он приподнимается на локте, смотрит на меня серьезно, так пристально и изучающе, что я не понимаю куда деть свои глаза.

— Ксения, — говорит он, и в голосе его появляются нотки, от которых у меня холодеет внутри. — Что случилось тогда? Почему ты ушла? Я хочу знать правду. Настоящую правду. Не отговорки, не «устала», не «испугалась», а только правду.

Сердце останавливается. Потом начинает колотиться как бешеное, готовое выпрыгнуть из груди.

— Рауль... — начинаю я, но голос срывается, и я не могу продолжить.

— Я вижу, ты что-то скрываешь. — Он гладит меня по щеке, и прикосновение это такое нежное, такое любящее, что мне хочется провалиться сквозь землю. — Я чувствую, Ксения. Каждую твою ложь чувствую. Пожалуйста, скажи. Что бы это ни было, я приму. Я все приму. Только не молчи, не уходи от меня снова.

Я смотрю в его глаза. Такие родные и любимые. И понимаю вдруг, с кристальной ясностью, от которой захватывает дух: больше не могу. Не могу врать и больше не могу прятаться. Не могу строить из себя Ледяную Королеву, когда внутри все плавится от любви к нему. Он заслуживает знать. Он отец моего сына. Он имеет право знать.

— Я беременна, — выдыхаю я, и слова эти падают в тишину ночного номера, как приговор, как освобождение, как конец одной жизни и начало другой. — Была.... тогда в Нью-Йорке.

Он смотрит на меня непонимающе. Моргает и пытается осмыслить сказанные мною слова..

— Что? — переспрашивает он тихо. — Что ты сказала?