Нью-Йорк, 11 сентября, 23:47

Я ненавижу этот город по многим причинам.

Ненавижу, как он пахнет жженой резиной, хот-догами и чужими амбициями. Ненавижу, как он никогда не спит, как давит на глаза неоновой рекламой, как лезет в душу с этим своим «ты обязана». Ты обязана улыбаться, обязана быть лучшей, обязана выиграть.

Я обязана. Эти два слова давили на мне практически всю мою осознанную жизнь.

Завтра я выйду на корт имени Артура Эша перед двадцатью тремя тысячами человек и еще миллионами у экранов. Завтра я сделаю то, что делала тысячу раз до этого. Я включу режим, который журналисты называют «ледяная королева», а мой первый тренер называл просто «звериный оскал».

Я выиграю.

Потому что я всегда выигрываю, когда по-настоящему нужно, а потом я уйду.

Никто не знает. Даже мой агент думает, что это просто очередной сезон. Что железная Ксения Воронова будет играть вечно и что теннис это вся моя жизнь.

Теннис это не жизнь. Теннис это моя личная клетка. Очень красивая, позолоченная, с лучшими отелями и персональными самолетами, но все же клетка.

Я сижу в баре на двадцать седьмом этаже «Вальдорф-Астории». Здесь нет вывески, нет случайных людей и официанты научены не смотреть в глаза гостям. Сюда не пускают фанатов, журналистов и тех, кто не умеет молчать. Здесь подают единственный в городе съедобный ромашковый чай и виски, который стоит как моя первая машина.

Я пью чай. Уже три года я не позволяю себе ничего, что может нарушить режим. Три года я просыпаюсь в шесть утра, ложусь в десять, ем только то, что написано в таблице, которую составил диетолог. Три года я не плакала, не кричала, не позволяла себе чувствовать.

Чувства это роскошь для меня. Слишком дорогая для тех, кто хочет быть первой.

За окном город переливается огнями. Где-то там люди танцуют, пьют, влюбляются, ссорятся, живут, а я сижу здесь с чашкой чая и считаю часы до момента, когда моя жизнь изменится навсегда.

Интересно, каково это просто жить и не быть связанной по рукам и ногам?

— Ты всегда здесь прячешься перед большими матчами?

Я не оборачиваюсь, я вообще не двигаюсь. Только пальцы сильнее сжимают чашку.

Этот голос я узнала бы из тысячи. Слишком много раз слышала его в наушниках, когда смотрела записи его матчей, искала слабые места. Слишком много раз он звучал в моей голове после той пресс-конференции в Майами, когда он посмотрел прямо в камеру и сказал: «Воронова? Она великая. Но она играет как машина. Интересно, что у нее внутри?»

Я тогда ответила: «У машин нет сердца. Поэтому они не проигрывают».

Это стало мемом. Меня прозвали Ледяной Королевой и мне это понравилось. Лед нечувствителен. Лед не ранят, он просто есть.

— Рауль, — говорю я, не поворачивая головы. — Ошибся этажом? Детский сад для фанатов находится ниже.

Он усмехается. Я слышу эту усмешку, теплую, самоуверенную, испанскую до кончиков пальцев. Она действует мне на нервы. Сильнее, чем должна.

— Детский сад закрыт, а мне не спится.

Он подходит ближе. Я чувствую запах его парфюма, цитрус, дерево, что-то горькое и терпкое. Запах, который остается в раздевалках после его матчей. Запах, который преследует меня в кошмарах после того, как я проиграла ему в Риме два года назад.

Единственное поражение за последние три года. Я до сих пор помню, как его мяч коснулся линии и как судья поднял руку. Как он упал на колени и закричал от счастья.

Я не кричу. Никогда.

— Можно? — спрашивает он, хотя уже садится напротив.

Рауль Ортис вообще никогда ни у кого не спрашивает разрешения. За это его любят и за это его ненавидят. Я должна бы его презирать, но вместо этого...

Вместо этого я смотрю на него и замечаю то, что обычно не замечают камеры. Темные круги под глазами, чуть заметную дрожь в пальцах, которыми он постукивает по столу. Тонкую линию рта, которая выдаёт напряжение, сколько бы он ни улыбался.

Он тоже не спит и он тоже боится.

Интересно.

— Ты знаешь, что пить чай на ночь вредно? — говорит он, подзывая официанта. — Кофеин мешает крепко спать.

— Я не собираюсь спать.

— Да? — Он приподнимает бровь. Эта его испанская бровь, которая сводит с ума всех женщин мира. — Готовишься? Прокручиваешь мои подачи в голове? Ищешь, где я ошибся в полуфинале?

Я усмехаюсь. Тоже умею, когда надо.

— Твои ошибки? Их слишком много, Рауль. Я не успею все прокрутить до утра.

Он смеется по-настоящему, а не для камер. И в этом смехе вдруг исчезает весь этот дурацкий флер «звезды тенниса», «кумира миллионов», «испанского любовника». Остается просто парень. Уставший, нервный и такой живой.

— Зачем ты здесь? — спрашиваю прямо.

— Не знаю. — Он пожимает плечами, принимая от официанта бокал с виски. — Честно. Просто шел мимо и увидел свет. И тебя. Решил, что судьба.

— Судьба? — Я почти смеюсь. — Ты правда веришь в эту чушь?

— А ты нет?

— Я верю в цифры и статистику. В то, что если бить в левый угол девяносто раз из ста, на девяносто первый соперник упадет.

Он смотрит на меня долго, слишком долго. Так, что становится неуютно. В баре тихо, только лед звенит в его бокале да где-то далеко гудит лифт.

— Знаешь, что я вижу, когда смотрю на тебя? — говорит он тихо.

— Думаю, ты сейчас скажешь что-то пафосное про лед и холод.

— Я вижу девочку, — он качает головой. — Которая очень устала. Которая мечтает, чтобы кто-то сказал ей: «Все хорошо, ты можешь просто остановиться». Но никто не говорит и она не останавливается.

Внутри что-то дёргается. Острая боль под ребрами. Я не знаю, откуда он это взял и понятия не имею, как он это понял. Мы враги. Мы соперники. Мы не должны видеть друг друга насквозь.

— Ты ничего не видишь, — мой голос звучит ровно. Ледяная Королева на посту. — Ты проецируешь. Сам не спишь перед финалом, вот и ищешь родственную душу.

— Может быть. — Он делает глоток. — А может быть, я просто устал притворяться, что между нами ничего нет.

Воздух в баре становится плотным. Я чувствую его кожей.

— Между нами есть завтрашний матч, — говорю я. — И больше ничего.

— Ты правда в это веришь?

Глава 2

Он пристально смотрит на меня, а я смотрю на него. Между нами остывающий чай в глиняных кружках, гул проснувшегося города за огромным панорамным окном и та самая тишина, которая бывает только ранним утром, когда мир еще не набрал полную мощность, но уже готовится к рывку. И в этой тишине, в этом проклятом городе, который через несколько часов станет свидетелем самого важного матча в моей жизни, я вдруг понимаю, что не знаю ответа на его вопрос. На любой из его вопросов. Я вообще ничего не знаю. Кроме того, что сердце колотится где-то в горле, мешая дышать.

Рауль поднимается первым, резко, словно принял какое-то важное решение. Кивает на прощание коротко, по-мужски, и в этом жесте чувствуется та самая собранность, которая делает его опасным соперником на корте.

— Увидимся на корте, Воронова, — его голос звучит ровно, но я успеваю заметить, как дернулся уголок его губ.

— Увидимся, Ортис.

Он уходит и каждый его шаг по мраморному полу кафе отдаётся эхом в моей груди. Я остаюсь одна, совсем одна. Чай в моей кружке окончательно остыл, на поверхности образовалась тонкая матовая плёнка. За окном все так же слепит огнями город, огромный, равнодушный, чужой, а я сижу, обхватив кружку похолодевшими пальцами, и думаю о том, что он сказал про девочку, которая мечтает остановиться.

Откуда? Откуда он это взял? Откуда он знает то, о чем я никогда и никому не рассказывала, даже себе в редкие минуты откровенности перед сном? От этой мысли становится не по себе.

Я допиваю холодный чай, морщась от горьковатого привкуса, расплачиваюсь и иду к лифту. Ноги несут меня почти на автомате через холл, мимо портье с идеальной улыбкой, мимо зеркальных лифтов, в один из которых я захожу и нажимаю кнопку двадцать третьего этажа. Люкс с видом на город. Огромная кровать, на которой я буду ворочаться до четырех утра, прокручивая в голове наш разговор, его взгляд и его слова.