Что это, черт возьми, такое?

Я быстро двигаюсь, следуя за каплями и мазками крови, к главному входу в таунхаус. Мой взгляд скользит по лестнице, следуя за кровавыми следами наверх, с тошнотворным, грызущим чувством, растущим в яме моего желудка.

Наверху тошнота только усиливается по мере того, как я прослеживаю кровь по коридору. И когда капли останавливаются перед дверью спальни Адриана, я бледнею.

Он ранен.

Не думая, не зовя на помощь и не стучась, я просто кручу ручку двери и врываюсь в комнату.

— О Боже, Адриан...

В комнате темно, только в ванной горит свет. Он поворачивается на звук моего голоса, его затравленные глаза злобно блестят в тусклом свете.

— Что ты здесь делаешь? — прохрипел он.

— Ты ранен.

— Я в порядке, — бормочет он.

Но я игнорирую его, шагаю в комнату и закрываю за собой дверь. Адриан поворачивается, хмурясь.

— Я сказал, что я в полном порядке, Селеста.

Он снова отворачивается от меня. Я задыхаюсь, и моя рука летит ко рту, когда свет из ванной освещает его спину.

Кровь. Разорванная рубашка. Блеск чего-то, что может быть металлическим лезвием или стеклом, торчащим из нее.

— Господи, мать твою, Адриан...!

— Я сказал, убирайся, — огрызается он.

— Нет. Позволь мне помочь тебе.

Я двигаюсь к нему, но он холодно смотрит на меня.

— Держись от меня подальше.

— Адриан, черт возьми, позволь мне...

Я задыхаюсь, когда его пальцы обхватывают мое горло.

— В этом доме ты под моей властью, и ты будешь следовать моим командам...

— Ты истечешь кровью, — задыхаюсь я, — если я не помогу тебе.

Он молча смотрит на меня.

— Просто позволь мне, черт возьми, помочь тебе, хорошо?

Мышцы его челюсти скрежещут. Затем он отворачивается.

— Мне не нужна твоя помощь.

— Нет, нужна.

Он качается на ногах, и страх, которого я не знала четыре года, охватывает меня, когда я хватаю его.

— Иди сюда.

Я затаскиваю его в ванную и киваю на сиденье унитаза.

— Садись.

Он уже держит аптечку, наполовину открытую на унитазе, ее содержимое разбросано повсюду и липкое от крови. Но я не обращаю внимания на ужасающую сцену, когда беру ножницы и с их помощью разрезаю рубашку на его спине, осторожно отделяя ткань.

Похоже, что стекло вошло не очень глубоко. Но оно прочно застряло там, и кровь свободно течет по его татуированной спине.

— Господи, Адриан. Что случилось?

— Я упал, — бормочет он.

— Чушь.

— В раздвижную стеклянную дверь в отеле Palms Resort на Бали.

Я ухмыляюсь, закатывая глаза.

— Туше.

Я возвращаюсь к его ранам, хватаю горсть марли.

— Это будет...

— Просто, черт возьми, сделай это.

Я хватаю кусок стекла с марлей.

— Селеста, просто, блять, выдерни его уже.

И я выдергиваю, морщась, хотя он сам не морщится. Кровь льется из раны, пока я не прижимаю к ней бинт, плотно удерживая. Я отдергиваю бинт достаточно долго, чтобы протереть рану антисептиком. После я накладываю свежий бинт и закрепляю его пластырем на голой спине.

Затем мой взгляд блуждает по множеству других свежих порезов, зазубрин и синяков, усеивающих его спину и плечи.

— Серьезно, Адриан, что, черт возьми, с тобой случилось?

— Ничего, — рычит он, отстраняясь. — Мы закончили?

Я смотрю на его спину.

— Нет, не закончили.

Я смотрю, как напрягаются его плечи, как перекатываются его чернильные мышцы, как что-то грохочет в его груди.

— Просто оставь это, Селеста.

Но я не могу. Не в этот раз. Я оставляла это слишком много раз, когда дело касалось его и меня. Я оставляла это сидеть там и рассыпаться в прах. Или гнить. Или обжигать мою кожу, как раскаленный уголь, пока я не буду знать только боль и страдания.

Никогда не было правды. Никогда ответов. Никогда не будет разговора, который мы всегда должны были вести.

— Нет, — говорю я снова, твердо. — Не в этот раз. Адриан, расскажи мне, что случилось.

Он наполовину поворачивается ко мне.

— Это та сторона меня, которую ты не хочешь знать.

— Кто сказал?

— Это говорю я. Поверь мне, Селеста. Я не тот мальчик, которого ты когда-то...

— Я знаю, что это не так, — шепчу я. — Но я всегда знала, каким мужчиной ты станешь.

Его рот сужается.

— Правда?

— Ну, может быть, не все это...

Я оглядываю великолепную ванную комнату в экстравагантном доме.

— Но я знала, кем ты был.

— И ты сбежала.

— Да. Но я знала, кто ты, и все равно хотела тебя. И я лю...

Я останавливаю себя прежде, чем успеваю произнести это слово. Но он поворачивается ко мне, его глаза сверкают.

— Что случилось сегодня вечером, Адриан? Откуда у тебя это?

Он отводит взгляд.

— Я зашел в паб Киллиана выпить.

Мое лицо бледнеет.

— Это сделал Киллиан?

— Нет, я сделал это... — он прервался. — Неважно.

— Адриан...

— Я сделал это, ворвавшись в его бар с бейсбольной битой и уничтожив семерых его людей. Теперь довольна?

Мой рот открывается, когда он отворачивается.

— Нет. Зачем тебе туда идти?

— За ответами, — огрызается он. — Двое мужчин, которые пытались ранить тебя в том номере отеля, носили на теле татуировки его гребаной банды.

Я застываю, быстро моргая.

Не из-за откровения о том, что Киллиан мог иметь отношение к нападениям. Не из-за какого-то секрета, который раскрыл Адриан. Нет, мое сердце колотится в груди и грозит выпрыгнуть в горло, потому что этот человек - который смотрит на меня так, будто хочет поглотить меня целиком или, возможно, разделать живьем - сегодня ночью пришел в логово конкурента, один, с бейсбольной битой.

Ради меня.

Я пожевала губу и осторожно положила руку ему на плечо.

— Ты пошел туда ради меня?

— Да, — рычит он, набрасываясь на меня с яростью, от которой я задыхаюсь. — Да, я пошел туда ради тебя.

— Зачем? — Я задыхаюсь.

Он холодно смеется.

— Прошло четыре гребаных года, а ты все еще не знаешь. Ты даже не понимаешь.

— Что именно?

Я задыхаюсь, когда он резко встает, нависая надо мной с этими грозовыми глазами, прожигающими мою душу.

— Что даже после всего, Селеста, даже после того, как ты ударила меня в спину, разбила нас и сбежала от всего, — шипит он. — Я бы вошел в ад. Я бы убил...

Я вздрагиваю, когда он одной рукой хватает меня за челюсть, а другой обхватывает мою талию, словно это его самое ценное имущество, и впечатывает меня спиной в стену, прижав к ней.

— Несмотря на то, что я провел четыре года, ненавидя тебя и пытаясь вырезать тебя из своего сердца, — говорит он, — я готов сжечь ради тебя весь гребаный мир.

И когда его губы прижимаются к моим, это не поцелуй.

Это завоевание.

Это жестокая, непоколебимая, сокрушительная атака на мой рот. И все же, это превращает меня в чистый огонь. Я хнычу, когда его губы обжигают мои, его рука скользит в волосы на затылке и крепко сжимают их в кулак. Его рука скользит по моему бедру, проникая под толстовку и майку, и крепко сжимает мою голую кожу.

Его губы обжигают мои, и я стону, когда его язык ищет вход. Его рука скользит вверх по моим ребрам, оставляя след тепла под кончиками пальцев, когда он захватывает майку и свитер и задирает их выше. Я хнычу, когда одежда скользит по моей груди, и мои соски скользят по его упругой груди.

Адриан пожирает мой рот, крутя сосок между большим и указательным пальцами.

Кусает мои губы.

Нападает на мой язык.

Высасывая воздух из моих легких, и я тону в нем.

Он отстраняется ровно настолько, чтобы сорвать с меня толстовку и отбросить их в сторону, прежде чем больно прижать меня к стене.

Я стону, мои руки обхватывают его шею, а тело дрожит, когда я сильно прижимаюсь к его голой коже. Его мужественный запах и темная, клубящаяся аура связывают меня, как черные цепи, впиваются в меня, как темные, колючие шипы, от которых я никогда не освобожусь.