— Убирайся на хрен от...

Она не успевает закончить эти слова. Потому что на этот раз моя ладонь опускается на ее задницу. Сильно.

Селеста вскрикивает. Но даже с резким вдохом и даже с острым взглядом, который она бросает на меня, я вижу все насквозь. Я слышу стон под резким вдохом и вижу тихую мольбу о большем за взглядом.

Потому что она может быть очень хорошей лгуньей. Но она забывает, что я знаю ее слишком хорошо. Ярко. Глубоко, глубже, чем, я думаю, она знает саму себя. Она может лгать мне словами, и она лгала.

Но ее тело не может лгать.

— Раздвинь их, — прорычал я.

Ее лицо краснеет, и я вижу, как это неповиновение, словно сладкий наркотик, отражается на ее лице. Но она все равно не подчиняется, и я снова шлепаю ее по заднице. Я тверд, как гребаная сталь, в своих штанах, натягивая их спереди до неприличия, пока я позволяю своей ладони шлепать сначала по одной ягодице, потом по другой. Пока ее задница не покраснела, а моя ладонь не затрепетала.

— Ты хочешь, чтобы я продолжал спрашивать, игрушка? Или ты хочешь делать то, что тебе говорят?

Она дрожит.

Но ее ноги раздвигаются.

— Хорошая девочка, — рычу я, когда моя рука скользит обратно между ее ног, чтобы найти ее капающую киску.

Ее киска капает так сильно, что на простынях под ней остается мокрое пятно. Два моих пальца легко входят в нее, и Селеста поворачивает голову и стонет в подушку.

Я реагирую только тем, что другой рукой снова шлепаю ее по заднице. Я рычу, чувствуя, как ее киска захватывает мои пальцы и сжимает их, когда мои шлепки разносятся по комнате. Селеста задыхается, мотает головой и смотрит на меня.

— Какого хрена это было?!

— Чтобы привлечь твое внимание. Тебе не удастся скрыть от меня свою похоть, моя маленькая шлюшка.

Она вздрагивает, когда ее глаза вызывающе встречаются с моими.

— Я хочу, чтобы ты смотрела на меня, пока я играю с этой влажной киской.

Ее глаза расширяются, она сглатывает, а лицо пылает еще сильнее.

— Ты ненормальный.

— И ты жаждешь этого уже четыре долбаных года, не так ли?

— Продолжай говорить себе — о, черт...

Ее голос прерывается, когда я погружаю свои пальцы в нее, загибая их к ее точке G, а мой большой палец усиливает давление на ее клитор. Ее губы дрожат, прежде чем она сильно кусает их, как будто хочет остановить это.

— Не лги, Селеста. Ты такая охуенно мокрая для меня. Такая невероятно, черт возьми, грязная для меня.

Я погружаю в нее третий палец, и ее глаза зажмуриваются, когда она глубоко стонет. Она поворачивает голову, но моя рука тянется вверх, захватывая в кулак ее волосы и возвращая ее взгляд ко мне.

— Не-а, — мрачно шиплю я. — Смотри на меня.

Мои пальцы начинают входить в нее, и я наблюдаю, как удовольствие тает на ее лице.

— Даже не моргай. Не отворачивайся. Я хочу, чтобы ты смотрела прямо мне в глаза, когда ты, черт возьми, кончишь для меня так, как, я чертовски хорошо знаю, Амир никогда не заставлял тебя кончать. Так, как, я знаю, могу довести тебя только я.

— Ты высокомерный...

— Нет. Высокомерие — признак некомпетентности. Высокомерие — это хвастовство. Это демонстрация силы, чтобы добиться своего.

Я соблазнительно улыбаюсь.

— Мне не нужно быть высокомерным. Не тогда, когда речь идет о том, чтобы заставить тебя кончить.

Я снова шлепаю ее по заднице, прежде чем поднести пальцы другой руки к ее губам.

— Открой.

Моя вторая рука все еще погружается в нее, превращая ее в скользкую, хнычущую лужицу. Она дрожит, едва сдерживая стоны. Но она держит губы сомкнутыми.

— Сделай это.

Она вызывающе смотрит на меня, держа рот закрытым.

— Сделай это, или между твоих губ будет что-то еще, кроме моего пальца.

Ее лицо пылает, и ее глаза опускаются прямо на переднюю часть моих брюк.

Я ухмыляюсь.

— Грязная, грязная девочка, — рычу я. — Это то, что тебе нужно?

Она поднимает глаза на меня, и я вижу чистую, яростную потребность на ее лице. Я придвигаюсь ближе к краю кровати.

— Открой.

Я провожу пальцем по ее рту. Она держит губы сжатыми... пока я не провожу пальцами по ее клитору. Мгновенно она стонет, ее рот раскрывается, а глаза закатываются назад.

Мой палец погружается между ее губами.

Внимание Селесты переключается на меня. Медленно, ее рот закрывается.

— Хорошая девочка.

Ее губы обхватывают мой палец, и я сдерживаю рычание, когда она начинает нежно сосать.

— Расстегни мой ремень.

Она вздрагивает, а затем хнычет, когда я снова начинаю поглаживать пальцами ее точку G. Я вынимаю свой блестящий влажный палец из ее рта, и Селеста задыхается, когда я скольжу им вниз по расщелине ее задницы, чтобы медленными, томными кругами потереть ее тугую маленькую заднюю дырочку.

— Черт... черт... Адриан, это не...

Мой палец погружается в ее задницу, и она дико стонет.

— Такая грязная маленькая шлюшка, — рычу я.

Она мычит, извиваясь, когда мои пальцы проникают в нее. Медленно, неуверенно, ее руки двигаются по кровати, чтобы схватить мой ремень. Она поворачивается на бок, поднимая одну ногу.

Она хочет, чтобы мои руки были там, где они есть.

Я стону, когда она расстегивает мой ремень, и мне даже не нужно спрашивать, прежде чем она расстегивает пуговицу на моих брюках и тянет молнию вниз. Ее пальцы проскальзывают под пояс моих трусов, прежде чем она делает паузу, как будто только сейчас осознает, что она делает.

Как будто она осознает, что хочет попробовать меня.

— Не останавливайся сейчас, — ворчу я, загибая пальцы к ее точке G, пока я провожу другой рукой по ее заднице. — Ты была такой хорошей девочкой. Вытащи мой член.

Она стягивает с меня трусы, и я наблюдаю, как чистый голод расплывается по ее лицу, когда мой толстый, тяжелый член высвобождается прямо перед ее ртом.

Наши глаза встречаются, когда я начинаю попеременно вводить и выводить пальцы из ее дырочек. Она стонет, и ее маленькая рука обхватывает мой толстый член. Я толкаю бедра вперед и рычу, когда моя набухшая головка проникает между ее пухлых, влажных, непокорных губ, глубоко в ее рот.

— Блять, да, — шиплю я. — Вот так.

Я стону, не отпуская ее со своих пальцев, пока неглубоко ввожу свой член между ее губами и на ее влажный маленький язычок.

— Теперь соси.

И, Боже, помоги мне, она делает это так, что мой мир превращается в огонь. Так, что у меня сердце вылетает из груди, и я борюсь за сохранение рассудка, пока рай ее рта поглощает меня.

С нетерпением.

С жаждой.

Я толкаюсь бедрами, зарываясь глубже в ее горло. Я чувствую, как ее киска сжимается вокруг меня все плотнее и плотнее, когда я начинаю перекатывать ее клитор большим пальцем. Ее язык скользит вверх и вниз по нижней части моего члена, ее тело дрожит, когда я работаю с ней все быстрее и быстрее. И вдруг она с криком отстраняется.

— О, черт! Адриан!

Она извивается и бьется на кровати, хнычет и стонет, когда оргазм сокрушает ее. Ее тело извивается, ее дырочки жадно принимают в себя мои пальцы, а струйка слюны соединяет набухшую головку моего члена с ее пухлыми, набухшими губами.

Я могу кончить прямо здесь и сейчас. Я почти говорю ей, чтобы она широко раскрылась и сказала пожалуйста, чтобы я мог кончить на этот язык. Но мне не давали почувствовать ее вкус четыре года.

И я чертовски голоден.

С ворчанием и нечеловеческим усилием воли я отстраняюсь от рта Селесты. Я хватаю ее за бедра и дергаю, пока ее ноги не падают с края кровати, и она не оказывается на ней лицом вниз. Я опускаюсь на колени позади нее, и прежде чем она успевает понять, что я делаю, я хватаю ее за задницу обеими руками и провожу языком от клитора к заднице.

— О, черт! — кричит она в простыни, извиваясь, когда пальцы ее ног упираются в доски пола.

Я, черт возьми, пожираю ее маленькую киску. Я засасываю ее клитор между своими губами, проникая в нее, рыча, когда пирую на ее влажности. Моя ладонь шлепает ее по заднице снова и снова. И на этот раз, когда она кончает, в моих ушах звучит симфония, достигающая своего завершения.