— Добрый вечер, мисс Ганьон. Куда мне...

— Я сама. Спасибо.

Взяв поднос, я закрываю дверь и несу его к дивану, где Адель закатывает глаза.

— Ты одна из самых богатых женщин в мире, и все еще не позволяешь кому-то другому открывать для тебя вино.

— Да, потому что у меня две руки, которые работают, и я не беспомощная идиотка.

Она смеется, качая головой, пока я вставляю штопор и ловко открываю вино сама.

Адель забавляет моя неспособность быть — или, скорее, моя незаинтересованность в том, чтобы быть одной из тех богатых людей, которые сами ничего не могут сделать. На самом деле это раздражало Амира, который вырос с мышлением, что если у тебя есть деньги, это значит, что ты буквально ничего не должен делать для себя в жизни.

Я имею в виду, что я тоже выросла в богатстве. Просто мне никогда не было комфортно наблюдать, как кто-то за зарплату выполняет простые задачи, которые я более чем способна сделать сама. В моих глазах это не роскошь и не власть. Это лишь проявление лени.

— Ну, если ты не хочешь наслаждаться этой вкуснятиной...

— О, просто налей вина, сучка.

Я хмыкаю, наливая в оба бокала, прежде чем передать один Адель.

— À ta santé. — За твое здоровье.

— За тебя.

Мы звеним бокалами, и я делаю глубокий глоток великолепного, маслянистого вина. Мы пьем в тишине минуту или две, хотя я могу сказать, что вопрос прожег дыру в ее лбу.

Не потому, что мне нравится заставлять ее волноваться. А потому, что я вернулась без ответа, на который мы оба надеялись, прежде чем я отправилась стучаться в дверь Адриана и умолять его о помощи.

Наконец, когда мой бокал почти опустел, я выдохнула, посмотрела вниз и медленно покачала головой.

— Это было...

Ужасно. Замечательно. Изнуряюще. Возбуждающе.

— Это было неправильно. Сделать ему сюрприз было плохой идеей. Я дам ему день или два, а потом посмотрю, смогу ли я организовать настоящую встречу...

— Селеста, — тихо говорит Адель.

Ее рука скользит по дивану и нежно сжимает мою. Когда я поднимаю взгляд, ее глаза полны сострадания.

— Как ты? Я имею в виду, после встречи с ним...

— Я в порядке.

Ложь. Ложь, которую я плохо прикрываю еще одним большим глотком вина.

Я медленно выдыхаю.

— И есть другие варианты, которые могут быть лучше, в любом случае.

Она молча кивает, глядя на меня.

— Ты знаешь, что ты не должна нам ничего из того, что ты сделала после...

— Я должна.

Я поворачиваюсь к ней, мое лицо переполнено эмоциями.

— Нет, Селеста...

— Да, я должна.

Потому что женщина моего возраста, сидящая рядом со мной, спасла мне жизнь три с половиной года назад. В буквальном смысле. И когда она слышит эту густоту и эмоции в моем тоне, я могу сказать по тому, как мерцают ее глаза, что она знает, о чем я говорю.

— Ты бы сделала то же самое для меня, — тихо говорит она, пока шрам на моем запястье покалывает.

— Конечно, сделала бы. Но так случилось, что именно ты сделала это для меня. И даже несмотря на это, дело не в том, что я тебе что-то должна. Ты мой лучший друг, и я люблю тебя, если ты забыла.

Она усмехается.

— А я еще люблю Далию, как будто она моя родная дочь.

— Да, я знаю, — бормочет она, ее голос задыхается от тех же эмоций, которые застревают в моем горле.

Я бросаю взгляд по коридору в сторону спальни, где она спит: Далия, девочка, которая играла такую же важную вымышленную роль в очень публичной жизни, как и я последние четыре года.

Я играла роль заботливой жены.

Она играла мою дочь.

Ты родила от него гребаного ребенка.

Мои губы сжались, когда яд, содержащийся в словах Адриана, кислотой прожег мой желудок.

Когда все только произошло — когда я ушла из дома и была втянута в эту ложь, играя жену Амира, — Нэссер хотел, чтобы мы с его сыном скрепили наш союз детьми. Это развеяло бы все сомнения в законности нашего брака.

Вот только я не могу.

Иметь детей, то есть — я даже не знала об этом до того, как частный семейный врач Эль-Сайед осмотрел меня, чтобы подготовить к плану Нэссера относительно внуков. Очевидно, у меня неправильная форма матки, из-за которой вероятность зачатия настолько астрономически мала, что может быть даже равна нулю процентов.

Через две недели меня познакомили с Адель.

В то время она была похожа на сильную, властную, свободную женщину, которая сидит сейчас рядом со мной. Когда мы впервые встретились, Адель была экономкой Нэссера в его роскошном особняке в Париже.

Его экономкой.

Его жертва.

Его пленницей.

Она провела год, фактически запертая в этом доме, даже когда он жил в другом месте. А когда он был в Париже, он превращал ее жизнь в ад.

Нэссер Эль-Сайед был садистским куском дерьма. Но Адель сильнее, чего, я думаю, не осознает даже она сама. Она выдержала год, в течение которого Нэссер избивал ее, пытал и подвергал сексуальному насилию.

Потом она поняла, что беременна от него.

Нэссер собирался заставить ее прервать беременность и, возможно, убить ее. Пока он не увидел возможность. И вдруг проклятие Адель и мое проклятие стало благословением для нас обоих, и ее назвали Далия.

Девочка, рожденная в результате ужасных событий и травм, стала светом нашей жизни. Публично она была моей дочерью. С зелеными глазами ее матери, которые были так похожи на мои, и темными волосами отца, которые подходили к волосам Амира, это было просто.

Но единственное требование, которое мне удалось поставить за последние четыре года, — это то, что Адель будет моей няней на полный рабочий день. Куда бы ни пошла Далия, она была рядом. К счастью, она никогда не была рядом с Нэссером.

Это было самое малое, что я могла сделать, особенно после того, как она спасла меня в момент окончательной темноты.

Итак, в течение последних четырех лет это была моя семья: Адель, Далия и я.

Мы вместе выживали.

Когда все случилось с Нэссером, а затем с Амиром, я схватила двух единственных дорогих мне людей — их, и мы убежали. Теперь мы здесь, с планом А в дымящихся обломках у моих ног.

— О других возможных вариантах, — осторожно говорит Адель, ее бровь сморщилась от беспокойства. — Могу ли я спросить?

— Возможно, ты не захочешь.

Она сглатывает, ее губы кривятся.

— Ты и твоя сестра...?

— Нет. Нет.

Грустная, горькая улыбка приподнимает одну сторону моего рта.

Сложные отношения — это не совсем то, что касается нас с Матильдой. Как и мы никогда не были близки, хотя это один из самых точных способов описать отношения между моей сестрой и мной. И это было еще до того, как я провела четыре года в плену, без единого контакта.

Да, порой сердце разрывается от мысли, что я никогда не видела двух своих племянниц — Наоми, ровесницу Далии, и восьмимесячную Кору — особенно сейчас, когда моя сестра развелась, после того как ее муж-ублюдок сбежал с другой женщиной.

Казалось после того как наш отец вычеркнул ее из своей жизни и из своего завещания после развода, мы должны были сблизиться.

Но семья — сложная штука. И в каком-то смысле, возможно, это хорошо, что сейчас мы с Матильдой достаточно сильно отдалились друг от друга.

Это значит, что она, Наоми и Кора в безопасности — или, по крайней мере, в большей безопасности — от угрозы, нависшей надо мной. И конечно, хотя мы не разговаривали уже более четырех лет, это не помешало мне нанять частную охрану, чтобы скрытно наблюдать за ней и ее девочками, пока они блаженно живут своей жизнью.

Стук в дверь снова застает нас обоих врасплох, прежде чем я успеваю перевести дыхание.

— Просто ужин, — ободряюще улыбаюсь я Адель, встаю и иду к двери.

На этот раз я позволяю женщине с тележкой, нагруженной накрытой посудой, принести все на стол у окна. Когда она уходит, мы с Адель садимся с вином и приступаем к тому, чем нас удивил шеф-повар — жареному бранзино с луком-пореем и сливочным пюре из цветной капусты.