Я собрал взвод, и мы отошли по шоссе, — крайними, так же как тогда были первыми. Разведгруппы заняли свои места на оборонительных позициях, а ганни Уинн и я отправились на поиски сержанта Патрика. По дороге через поле мы оба молчали, озабоченные выходом из строя одного из наших командиров групп на всю оставшуюся войну, размышляли о глупости той задачи, что едва не стóила нам жизни, и были просто измотаны от огромной перегрузки адреналином. Над горизонтом поднялось Солнце, было прекрасное утро. В солнечном свете сверкала роса на траве, напоминая мне утренние тренировки на спортивных площадках в старшей школе.

Мы обнаружили, что за нашим приближением агрессивно, положив руки на бедра, наблюдает сержант-майор батальона.

— Доброе утро, сержант-майор. Где сержант Патрик?

— Откуда, черт возьми, я знаю?

— Его эвакуировали сюда несколько часов назад после того, как он был ранен. Что с ним случилось?

По сбитому с толку сержант-майору было понятно, что он понятия не имел о ранении Патрика. Он не участвовал в операции предыдущим вечером и был настолько не в курсе дела, что до сих пор не понимал, что происходит. Мы обошли его и продолжили поиски.

На пологом склоне холма мы увидели лежащую под пончо фигуру. Нога Патрика была забинтована, а на руке висела капельница.

— Как дела, Шон? — спросил я.

— Хорошо, сэр. Как дела, ганни? Как взвод?

— Все хорошо. Стаффорд получил осколочное ранение в ногу, но он в порядке. Рад, что ты можешь говорить.

— Вчера вечером вертолет не смог прилететь, поэтому приходится просто ждать здесь. Машина должна отвезти меня в полевой госпиталь.

Я рассказал сержанту Патрику о раненом сирийце.

— Он, вероятно, поедет с тобой. Ты не против?

— Если он не будет ничего вытворять.

— Не думаю, что он в состоянии что-то пытаться сделать.

Подошел заместитель сержанта Патрика. Руди эвакуировал Патрика накануне вечером, а затем вернулся, чтобы возглавить свою группу во время нашей второй попытки перейти мост.

— Черт, брат, плохо выглядишь, — произнес Руди с улыбкой. — Командир батальона всегда говорил, что ты похож на бродягу, и сегодня утром я бы сказал, что он прав.

Мы вчетвером смеялись и шутили, радуясь, что остались живы, и благодарные за то, что увидели Патрика, когда к нам подошел сержант-майор.

— Эй, шутники, убирайтесь отсюда и дайте сержанту Патрику побыть в одиночестве.

Я подумал, что он шутит, и посмотрел на него. Но он был серьезен.

— Валите отсюда, сержант-майор. Вы даже не знали, что он здесь, — произнес я.

— Ну, лейтенант, это неправильно… — Его голос стал потише. Уходя, он выглядел подавленным — вначале его не взяли на операцию, а потом он даже не смог проявить свою власть.

Мы собрали вещи Патрика и сложили в небольшую сумку все, что могло ему понадобиться в госпитале. Бойцы взвода по очереди приходили пожелать ему скорейшего выздоровления и шутить о бесплатной поездке домой, ранах на миллион долларов и прочем. Несмотря на их юмор, я знал, что парни были потрясены. Было тяжело видеть, как пострадал человек, которого все так уважали, и еще тяжелее было прощаться с ним. Громкие слова и шутки были прикрытием для сержанта Патрика, но внутри все страдали. Осторожно мы подняли его носилки на открытый грузовик и уложили его поудобнее — последний акт веры в боевого товарища. Затем мы погрузили сирийца и спустились вниз. Уинн и я помахали емурукой, когда грузовик отъехал, а затем вернулись в взвод.

Морские пехотинцы действовали на автопилоте, мысли их были где-то далеко, а тела заняты чисткой оружия, заменой шин и перезарядкой боеприпасов. Ганни Уинн и я осмотрели наш автомобиль. Пуля пробила рваное отверстие в дверной коробке чуть ниже его сиденья, а другая проделала за моим подголовником дыру, в которую можно было просунуть кулак. Дыры были разбросаны по всему брезенту, одна из них, несомненно, была оставлена осколком, который теперь глубоко застрял в ноге Стаффорда. Я проследил траекторию других пуль, чтобы убедиться, что они не нанесли скрытого ущерба нашему оборудованию, который мог бы проявиться в неподходящий момент. Одна пуля прошла через брезент, затем прошла через коробку с сухим пайком, прежде чем пробить пластик чехла снайперской винтовки и застрять в ее прикладе. Я поднял деформированный кусок свинца и бросил его в нагрудный карман. Может быть, после еще нескольких городов у меня будет достаточно, чтобы сделать свою собственную подкову.

Я ходил по взводу, от машины к машине, посещая каждую группу, чтобы послушать истории, принять просьбы и ответить на вопросы. Работа продолжалась, пока мы разговаривали, и все, казалось, с новым интересом относились к простым удовольствиям: съедали пакет кренделей или снимали защитные костюмы, чтобы почувствовать тепло Солнца на своих плечах. Эван Райт растянулся на траве рядом с «Хаммером» Колберта и смеялся вместе с морскими пехотинцами, которые стояли вокруг него и чистили свои M4.

— Удивлен, что вы все еще с нами, — произнес я.

— Это потому, что я должен был уйти, или меня могли застрелить?

Я рассмеялся.

— И то, и другое.

Но за шутками скрывалось мрачное настроение. После предыдущих перестрелок я видел в молодых морских пехотинцах тихую уверенность, осознание того, что они столкнулись с чудовищем и победили его. Теперь этого не было. Чудовище дало отпор, и хотя никто не погиб, мы заплатили кровью. Более опытные морские пехотинцы высказывались еще громче.

— Сэр, а что было в голове у командиров, отправлявших нас туда без брони, чтобы очистить чертов город? Мы все могли погибнуть… И за что? Мы сидим на том же чертовом поле, на котором были вчера вечером, как будто ничего не произошло, за исключением того, что нас обстреляли и мы потеряли отличного командира!

Я ступил на тонкую грань. Как офицер, я не мог ругать решения так, как мог это делать ланс-капрал. Даже будучи скромным первым лейтенантом, я обладал слишком высоким чином, у меня было слишком много власти и влияния. Это было бы проявлением нелояльности и нарушением субординации, нарушением как моральным, так и юридическим. В то же время, улыбаться перед лицом глупости и говорить что-то о освобождении иракского народа или о том, что мы должны следовать примеру Иводзимы и Хюэ, означало бы лишить себя авторитета в глазах своих людей. В бою отношения между людьми сводятся к небольшим кругам доверия: «мы» против «них». Взвод, который относит своего командира к категории «они», — это опасное место. Каждый молодой офицер быстро учится различать юридическую власть и моральный авторитет. Юридическая власть носится на воротнике — золотистые и серебристые знаки различия, которые вызывают отдание воинского приветствия и обращение «сэр». Но не она выигрывает перестрелки. Моральный авторитет — это легитимность, предоставленная лидеру, который знает свое дело и заботится о своих людях. В бою я научился полагаться на моральный авторитет гораздо бóльше, чем на юридическую власть.

Поэтому мне пришлось согласиться с частью заявления морского пехотинца.

— Это была чушь, плохая тактика. После всей артиллерийской подготовки и с авиационным сопровождением никто не ожидал, что произойдет засада. Мы все ошиблись. Я не могу говорить от имени батальона, но могу сказать вам, что в этом взводе это больше не повторится. — Я сделал паузу и посмотрел морскому пехотинцу в глаза, чтобы он понял, что я не просто ьак это говорю. — Мне жаль Паппи. Я не знаю, будем ли мы сражаться еще три дня, три недели или три месяца, но одно могу сказать точно. Мы должны учиться на своих ошибках и успехах, а затем двигаться дальше. Нас было двадцать три человека, стоявшие спина к спине. Теперь нас двадцать два, и мы должны вернуть друг друга домой целыми и невредимыми.

Морской пехотинец кивнул, согласившись с такой аргументацией. Сильное боевое руководство никогда не осуществляется коллегиально. Командиры взводов должны командовать, а руководство в бою не основывается на консенсусе. Оно основывается на согласии. Любой лидер обладает только той властью и влиянием, которые ему предоставляются по согласию тех, кем он руководит. Морские пехотинцы «позволили» мне быть их командиром, и они могли отозвать свое «разрешение» в любой момент.