Наконец-то!

— Вас понял!

Во время следующего выдвижения к мосту головным пойдет третий взвод, за ним будут следовать два «Хаммера» управления роты, а мой взвод будет замыкающим. Вторая разведгруппа все еще не вернулась с эвакуации сержанта Патрика, поэтому нас было слишком мало, чтобы возглавить наступление. И честно говоря, меня это устраивало.

Я переходил от машины к машине, проверяя повреждения и разговаривая с ребятами. Док Брайан наложил повязку на ногу Стаффорда, который настаивал на том, чтобы остаться с взводом, и Брайан дал свое предварительное согласие. Я подтвердил. Нам понадобится каждый ствол, который у нас есть. Морские пехотинцы чистили и перезаряжали тяжелые пулеметы, меняли батарейки в очках ночного видения и ели. Все молчали. Не было ни веселого переругивания, которое обычно следовало за перестрелкой, ни шуток, ни историй, ни баек. Все произошло слишком близко, и еще не закончилось. Внимание по-прежнему было сосредоточено на боевой задаче.

Сзади раздался характерный лязг гусениц по асфальту, и на своих «Хамви» мы съехали с дороги чтобы пропустить семидесятитонных гигантов. За двумя танками M1A1 «Абрамс» следовали восемь бронемашин LAV-25, каждая из которых была вооружена 25-мм автоматической пушкой «Бушмастер». Для пехотинца работа с танками — это как иметь над головой реактивные самолеты или находиться на дне глубокого окопа. Это просто приятное ощущение. Словно в смущенном изобилии, с востока вновь появились два вертолета «Кобра», прогрохотав над головой без бортовых огней: смертоносные, угрожающие, вселяющие полную уверенность.

Командир головного взвода сообщил по рации, что он выдвигается. Через километр танки и бронемашины сошли с дороги и развернулись в линию вдоль берега реки, направив свои орудия на город. С вспышкой света и оглушительным ревом они выпустили первый залп. Затем еще один, и еще, и еще. Когда танк стреляет из башенного орудия в темноте, вперед выстреливает язык пламени, а за вспышкой и грохотом выстрела быстро следует вспышка и грохот удара. Бронетранспортеры выстреливали очереди из автоматических пушек, звучавшие как разрывающаяся бумага или длинная гортанная отрыжка. Сверху «Кобры» запускали неуправляемые реактивные снаряды «Зуни» и противотанковые ракеты «Хеллфайр». Каждый удар поднимал столб яркого огня. Мы ехали вперед в эту бурю, дым закручивался в дверях, а запах кордита наполнял наши ноздри. Когда взвод подъехал к танкам, они прекратили огонь, и мы двинулись вперед к мосту одни.

Я планировал разместить своих людей на северной стороне, чтобы прикрыть третий взвод, когда он будет переправляться в Эль-Муваффакию. Переправившись, они останутся на месте на другой стороне моста и будут прикрывать нашу переправу. Танки и бронемашины LAV были слишком тяжелыми, чтобы переходить вместе с нами. Я наблюдал через очки, как пять машин третьего взвода осторожно объезжали мусорный контейнер и пересекали узкий бетонный мост, выезжая на улицу у реки. Управление роты последовало за ними. Внезапно штабная машина, буксировавшая прицеп с припасами, резко накренилась и остановилась, как будто собираясь упасть в реку.

— Мы застряли на мосту, — доложил капитан. Учитывая обстановку, голос его звучал спокойно. Два вертолета «Кобра» висели над рекой, обстреливая ракетами переулки на противоположном берегу. Морские пехотинцы из управления роты выбрались из своего «Хамви» и пытались раскачать прицеп, чтобы выдернуть его из дыры в настиле моста. Как и любая другая перестрелка, в которой мы участвовали, эта была типичным примером странной дистанции боевых действий. Третий взвод оказался в ловушке вражеского города, в одиночестве, без возможности получить подкрепление или отступить; управление роты застряло в центре моста, как будто под светом всех прожекторов на сцене; а мы, находясь всего в пятидесяти метрах от них, ничего не могли сделать. Я удерживал взвод на ближней стороне моста, скорее для моральной поддержки, чем для чего-либо еще. В темноте и дыму у нас не было возможности безопасно стрелять рядом с другими морскими пехотинцами, поэтому выдвинув охранение на фланги и тыл, мы наблюдали за развитием событий.

Через час, когда уже начало светать, управление роты сумело освободить прицеп. Они развернулись на мосту и остановились перед нашей позицией. В тусклом сером свете я наблюдал, как «Хаммеры» третьего взвода один за другим выезжали из разрушенного города и переправлялись в безопасное место. Проезжая мимо, морские пехотинцы выглядели как карикатуры: бледные, с темными впавшими глазами. Всю ночь остальная часть батальона оставалась позади нас, не участвуя в бою. Теперь же несколько офицеров штаба бросились вперед и, пока мои морские пехотинцы обеспечивали охранение позиций в полях вдоль дороги, с нетерпением собрались вокруг убитых нами людей. Не веря своим глазам, я наблюдал, как в тусклом свете вспыхивали вспышки фотоаппаратов, а старшие офицеры смеялись и вышагивали вокруг.

Мне удалось сохранять хладнокровие на протяжении почти семи часов непрерывного боя, убивая людей так близко, что слышал их дыхание, эвакуируя своих раненых собратьев, думая, что не доживу до рассвета, — и тут наконец утратил над собой контроль. Бежав по дороге, я был в ярости.

— Что вы делаете, черт возьми?! — заорал я. — Вы, тупые ублюдки! Фотографируете?! Да меня тошнит от вас!

Капитан штаба батальона схватил меня за плечо и велел успокоиться. Я вырвался. Майор Бенелли смотрел на меня с презрением, как будто я поступил некрасиво, испортив празднование победы.

Штаб начал постепенно расходиться; моя вспышка не прошла даром. Я посмотрел на трупы, разбросанные среди деревьев. Шесть или семь молодых людей, таких же, как мы, гладко выбритых и аккуратно одетых в брюки с заутюженными стрелками, рубашки с пуговицами и коричневые мокасины. Их серебряные пряжки на ремнях блестели. Они больше походили на программистов, чем на исламских боевиков. Вокруг тел валялись АК-47, гранатометы и груды гранат.

Один из убитых в смертельной хватке зажал две ручные гранаты, которые он собирался бросить через несколько секунд. Еще один труп стоял почти вертикально, пригвожденный к стволу дерева пулями из пулемета.50-го калибра. Третий боец выглядел так, как будто он умер от тысячи порезов — одна из неуправляемых ракет со стреловидными убойными элементами, выпущенная с «Кобры», отправила тысячи крошечных металлических осколков в каждый сантиметр его тела. Крови не было, только порезы, тонкие как бритва. Мы начали обыскивать их карманы в поисках сведений.

— Черт возьми, эти парни сирийцы!

У каждого из убитых оказался сирийский паспорт с официальной иракской въездной визой. Визы были проштампованы красными чернилами, а даты, места и причины въезда нужно было вписывать от руки. Каждый из погибших въехал в Ирак в первую неделю войны через пограничный пункт на сирийской границе. Причины, указанные в визах, были одинаковыми: джихад.

Я не испытывал радости, глядя на убитых нами людей, не испытывал удовлетворения, чувства победы или достижения. Но я и не был встревожен. Ко мне вернулось почти клиническое безразличие. Эти люди были взрослыми, которые сами решили оказаться здесь; я тоже был взрослым человеком, который по своей воле решил оказаться здесь. Они стреляли в нас и промахивались. Мы стреляли в них и не промахивались. Бой был честным. Тем не менее, я был рад, что мой взвод не находился здесь, чтобы увидеть, что они натворили. Иногда лучше этого не знать.

Когда я уходил, то позади меня раздался крик:

— У нас здесь живой!

Далеко за деревьями на траве лежал стонущий мужчина, одна из его ног была почти оторвана пулеметным огнем. Трава вокруг него была залита кровью. На мгновение морские пехотинцы посмотрели на меня, их взоры метались между моим лицом и пистолетом. Думаю, они думали, что я подойду и выстрелю ему в голову, как хромой лошади или акуле на рыболовном судне. Наконец, полковник Феррандо решил оказать помощь раненому и эвакуировать его, и я почувствовал облегчение. Два морских пехотинца перенесли его на носилках в кузов «Хаммера», и его быстро отвезли по дороге к месту сбора, где мы были накануне вечером.