Пулемет перед нами выпустил короткую очередь. Я мельком увидел людей, машины и верблюдов, бегущих через кусты. Мужчины несли длинные палки, возможно, винтовки. В искаженной радиопередаче предупреждалось о «дульных вспышках… людях с винтовками». Что-то вспыхнуло рядом с людьми, но мы уже оказались далеко от них, мчась к взлетной полосе. Мы пересекли асфальтированную площадку внутри ограды и увидели сторожевые вышки, выстроившиеся по периметру летного поля. Мы с ганни Уинном свернули направо, ведя взвод по нашей стороне аэродрома. Мы перепрыгивали через насыпи и оросительные канавы, напрягаясь, чтобы добраться до взлетно-посадочной полосы и быстрой езды, которую она обещала. В вираж, встав на законцовку крыла, зашел штурмовик ВВС A-10 «Тандерболт», его летчик смотрел на нас сверху вниз. Он пролетел так низко, что я почувствовал запах его выхлопных газов. Я надеялся, что он заметил ярко-розовую воздушную панель на нашем капоте.

Достигнув взлетно-посадочной полосы, мы развернулись полукругом, чтобы защитить фланг батальона, пока другие взводы продвигались вперед, чтобы осмотреть аэродромные здания. Эфир был забит сообщениями о танках и орудиях, стоявших в деревьях, но мы ничего не видели.

Когда Солнце поднялось выше, удалось оценить наше новое завоевание. Единственная взлетно-посадочная полоса с воронками делила летное поле пополам. Из трещин в асфальте печально прорастала трава. Вдоль забора на дальнем конце поля выстроилось несколько ангаров и других зданий, но не было ни единого признака человеческой деятельности. Штурмовик сделал последний проход, прежде чем улететь на юг. В наступившей тишине было слышно, как птицы пощипывали траву, а ветерок шелестел в деревьях, листья которых отбрасывали на землю тени. В очередной раз война поразила меня своим резким переходом от жестоких действий к мирному покою. В это прекрасное утро я чувствовал себя чужаком.

Аэродром Калат-Сикар был пуст. Похоже, он не использовался уже много лет. Вышестоящее командование отменило британское наступление, поскольку 1-й разведывательный батальон уже захватил аэродром. Батальон переместился на большое пастбище к северу от летного поля и остановился. Моему взводу было поручено занять позиции в пятистах метрах вдоль Г-образного изгиба ирригационного канала. Мы поставили «Хаммеры» через каждые сто метров и начали рыть окопы — было неясно, пробудем ли мы здесь час или неделю.

Оцепенение вернулось. Нам снова повезло. Бедствие было предотвращено не благодаря нашему мастерству, а благодаря некомпетентности иракцев. Один хорошо замаскированный танк на этом аэродроме мог бы вынести весь наш взвод прежде, чем A-10 успел бы его уничтожить. Я вонзил кирко-мотыгу в растрескавшуюся землю. Морские пехотинцы знали, что задача по захвату аэродрома могла закончиться катастрофой. Уже открыто поговаривали о том, что их благополучие игнорируется. Я был не согласен. Лучший способ вернуть всех домой живыми — это победить быстро и решительно. Мои мысли путались, пока я продолжал копать. Идеи и взаимосвязи складывались воедино, но пока на уровне подсознания.

Морские пехотинцы считали полковника Феррандо высокомерным; полагали, что он посылает их на задачи, больше заботясь о своей карьере, чем о своих людях. Я снова не согласился. Командование — это маска. Лидер может страдать за ней, он должен за ней страдать. Я знал, что я страдал, и подозревал, что полковник тоже испытывает страдания, но не мог этого показать.

Мое внимание привлекло движение вдали, и я выпрямился, опираясь на кирку и вытягивая шею, чтобы лучше развидеть — пять человек перед позицией группы Ловелла, идут по направлению к нам. Два морских пехотинца выдвинулись навстречу им, с оружием наготове. Я надел бронежилет и последовал за ними. Подойдя ближе, я увидел, что две женщины тащили что-то, завернутое в одеяла. За ними трое мужчин тянули еще один сверток. По всему Ираку к нам подходили деревенские жители, прося лекарства от своих болезней, но это казалось чем-то другим. Я ускорил шаг и увидел доктора Брайана с аптечкой на плече, бегущего к иракцам, которые все еще находились на расстоянии футбольного поля от меня. Я начал бежать.

К тому времени, когда я добежал до людей, Брайан развернул свертки, и я увидел двух мальчиков-подростков. Братьев. У старшего была пулевая рана в ноге, застывшая кровь покрывала его икру и лодыжку. Лицо же младшего мальчика я увидел еще до того, как заметил его рану. Он напоминал тело, которое я видел в Главном госпитале округа Колумбия — бледно-зеленый воск. Цвет показывал, сколько жизни уже утекло из четырех пулевых отверстий в его животе. Мать и бабушка мальчиков склонились над ними, в нескольких шагах от них стоял их отец. Они не проявляли никаких эмоций.

Брайан в течение нескольких секунд осмотрел раны и объявил, что они были нанесены пулями калибра 5,56-мм. Единственные такие пули в Ираке были у американцев, а единственными американцами там были мы. В ужасе я вспомнил о нашем нападении на аэродром несколькими часами ранее. Все стало на свои места. Это были не винтовки, а пастушьи посохи, не вспышки выстрелов, а Солнце, отражающееся в лобовом стекле. Бегущие верблюды принадлежали этим мальчикам. Мы застрелили двух детей.

Взвод приступил к действиям. Две разведгруппы взяли на себя обеспечение охранения, а доктор Брайан занялся мальчиками. Он провел сортировку и сначала занялся ранениями в живот. Раскрыв свою аптечку, он извлек капельницы и пакеты с физиологическим раствором, одеяла, ножницы и марлю. Я наклонился, чтобы помочь, но невольно отшатнулся, когда кровь просочилась в мои перчатки, превратив зеленый цвет в черный. Желание помочь было непреодолимым. Этого не должно было случиться, я должен был исправить ситуацию! Док Брайан мягко напомнил мне, что я могу быть более полезен иным способом.

— Сэр, мы все контролируем. Можете ли вы позвать доктора Обина и попробовать организовать эвакуацию по воздуху? Скажите им, что у нас «срочная хирургическая ситуация».

Я ожидал, что все остальные будут испытывать то же чувство срочности, что и мы, но я ошибался — когда я вбежал в штаб роты, и, задыхаясь, объяснил, что произошло, капитан просто сказал, что решение о помощи детям не в его компетенции. Спорить с ним не было времени, я отправился дальше. В тени палатки штаба батальона, копаясь в сухом пайке, сидел майор Бенелли.

— Сэр, у меня на позициях два раненых ребенка. Мы ранили их во время штурма сегодня утром. Мой санитар делает все, что может, но одному из них требуется срочная хирургическая помощь.

Майор пожал плечами.

— И что?

Я снова объяснил, что мы начали атаку сразу после того, как поступил приказ, что весь персонал на поле боя был объявлен вражеским. Мы видели людей, вспышки, возможно, винтовки, и открыли огонь. Но это были не солдаты. Мы застрелили двух детей, и теперь по крайней мере один из них истекал кровью на глазах у моего взвода.

— Полковник спит. Просто скажите им, чтобы они возвращались в свой дом. Мы не можем им помочь. — Отпустив меня, он вернулся к своей еде.

Мое зрение сузилось до туннеля; не было никакого четкого, клинического объяснения тому, что я чувствовал и что мне хотелось сделать. Мне хотелось заявить майору, что мы американцы; что американцы не стреляют в детей и не оставляют их умирать; что солдаты моего взвода должны иметь возможность смотреть на себя в зеркало до конца своих дней. Я хотел, чтобы он вышел и прижал руки к груди ребенка, чтобы остановить кровь, которая ритмично хлестала из ран. Мне хотелось схватить голову майора руками и скрутить ее.

Но времени не было. Я все еще был обучен принимать решения старших офицеров, независимо от их глупости, преступности или бесчеловечности. Поэтому я ушел и нашел батальонного врача, лейтенанта ВМС Алекса Обина, и быстро проинформировал его. Обин широко раскрыл глаза. Схватив свое снаряжение, он пошел к доктору Брайану, а я вернулся в штаб батальона. Нам все еще нужно было разрешение на эвакуацию ребят, а я не мог сделать это самостоятельно. Бенелли ухмыльнулся, когда я подошел снова.