Полковник собрал своих офицеров и штаб-сержантов в тесный круг и хрипло изложил план. На следующее утро иракский военный аэродром в Калат-Сикаре должен был быть атакован британским парашютным полком, чтобы использовать его в качестве перевалочной базы для наступления на Багдад. Мы должны были провести разведку аэродрома перед атакой. Поступали сообщения о наличии там танков и зенитных орудий, которые представляли серьезную угрозу для британских войск. Более подробная информация отсутствовала. Чтобы быть полезными штурмовым войскам, мы должны были успеть до восхода Солнца и выдвигаться немедленно. Взводной командир, сидевший позади, спросил полковника, видел ли он когда-нибудь фильм «Они были незаменимыми»[101].
На первом отрезке пути машину повел я, чтобы Уинн мог немного отдохнуть. Очки ночного видения ограничивали мое зрение двумя узкими полосами зернистого зеленого цвета. Впереди меня по шоссе ехал «Хамви» Эсперы, водитель которого, как и я, явно испытывал трудности. Колберт и Ловелл, находившиеся соответственно впереди и сзади взвода, имели тепловизионные прицелы. В эфире раздавались обычные шутки, когда возможные цели идентифицировались, а затем отклонялись как овцы, козы или рано встающие фермеры. Мы были измотаны. Я вспомнил, как Чака в Афганистане ругал офицеров за то, что они перекладывали свою усталость на солдат, которые были способны на бóльшее, чем они думали. Он был прав, но давить можно было только до тех пор, пока что-то не ломалось.
Мы съехали с шоссе № 7 к югу от Калат-Сикара, чтобы обойти город по пустым просёлочным дорогам, и на протяжении двух часов ползли в темноте. Я отмечал редкие ориентиры — мельком увиденный дом или состояние дороги — и выстраивал вокруг них историю: плотность населения, рельеф местности, вероятность нахождения иракской армии поблизости. Мне пришло в голову, что мои впечатления могут быть совершенно неверными, что я мог бы проехать по этому маршруту днём и сделать совершенно другие предположения. Наши суждения определяли наши действия — атаковать или отступать, если нас атакуют, отвечать массированным или точным огнем, вызывать подкрепление или нет. Я решил, что половина моих предположений верна, и эта мысль была пугающей. Усталость, темнота, стресс и неясная боевая задача словно окутали нас туманом. Эмоционально я чувствовал себя так, как будто мы мчались со скоростью сто миль в час по шоссе в слепящей метели.
Каждая придорожная канава и группа деревьев являлись потенциальным местом засады, и я мельком видел бдительных морских пехотинцев в тусклом свете GPS-приемников и радиостанций. Когда мы приблизились к аэродрому, и облака рассеялись, открыв небо, усыпанное сверкающими звездами, местность стала более открытой. Незадолго до рассвета, в самый холодный час ночи, мы остановились и накрыли свои машины камуфляжной сеткой. Все, кроме тех, кто обеспечивал охранение, заснули, а я пошел искать управление роты, чтобы спросить о наших дальнейших действиях. Капитан сказал, что на аэродром будут отправлены два пеших патруля, но мы в них не входили. Я предположил, что патрули осмотрят летное поле, подтвердят или опровергнут сообщения о значительных укреплениях противника и затем отойдут, пока мы будем наблюдать за британской атакой с первыми лучами Солнца. Делать больше было нечего, поэтому я вернулся во взвод, осмотрел позиции и растянулся в высокой траве, чтобы поспать.
Через двадцать минут меня разбудил Кристесон.
— Сэр, мы готовимся к выходу!
Небо на востоке уже окрасилось в розовый цвет. От росы подкладка моего пончо промокла, и я забросил ее в кузов «Хаммера». Во рту пересохло, а глаза жгло от раздражения из-за слишком долгих часов бодрствования. Я чувствовал себя неловко и растерянно, когда присоединился к капитану, чтобы узнать последние новости.
Патрули все еще не вышли на позиции, позволяющие увидеть летное поле, но дивизия не давала разрешения на британскую атаку, не имея представления о обороне Калат-Сикара. Я представил себе горящие британские вертолеты, падающие с неба, и кивнул в знак согласия, подумав, что можно было бы легко отложить атаку и использовать дневной свет для тщательной разведки аэродрома. Утро было ясным, и мы могли бы собрать над головой самолеты, чтобы уничтожить все, что нам угрожало, однако командиры приказали нам немедленно атаковать аэродром на своих легкобронированных «Хаммерах», не выделив времени на подготовку. Разведка боем.
Впервые я почувствовал страх в Ираке, когда в первый раз въехал в Эн-Насирию. Следующие три дня перестрелок на меня почти не повлияли. Узнав, что мы собираемся захватить аэродром, я испугался во второй раз. На этот раз страх был не из-за иракских защитников и моей собственной насильственной смерти. Он возник от осознания того, что мои командиры тоже испытывают усталость и стресс. Страх заполнил маленькие трещины и растущую пустоту в доверии, которое я к ним испытывал. Вспомнив настойчивое требование генерала Мэттиса, чтобы мы тренировались выживать в первые пять дней боевых действий, я подумал, что умереть в это утро шестого дня было бы очень иронично.
К страху присоединились чувства смирения и беспомощности. Я был морским пехотинцем, я должен был отдавать честь и выполнять приказы. Не зная общей картины, мы должны были верить, что они имеют смысл. Мои морские пехотинцы и я были готовы отдать свои жизни, но мы предпочитали не делать этого бездумно. Страх был связан с осознанием того, что мой обменный курс был не единственным, который принимался во внимание.
Когда я инструктировал взвод, двигатели уже заводились. Мой приказ занял секунд тридцать. Мы должны были промчаться по главной подъездной дороге к аэродрому, прорваться через главные ворота, и, оказавшись внутри, развернуться «звездой»: рота «Браво» продолжала бы двигаться прямо, третий взвод — влево, а второй — вправо. Роты «Альфа» и «Чарли» разделялись в разных направлениях. Нам нужно было продвигаться по летному полю и связывать боем любые иракские войска, которые попадутся нам по пути. Подавив сопротивление, подразделения должны были собраться на основной взлетно-посадочной полосе. Над нами будут самолеты ВВС, но их позывные и частоты связи были нам неизвестны. Часть меня ожидала от подчиненных открытого неповиновения, но командиры разведгрупп только кивнули, погрузив своих подчиненных и выстроились для начала движения.
*****
На фоне восходящего Солнца мы мчались по подъездной дороге к аэродрому. Я посмотрел направо и увидел одного из ночных патрульных, стоящего перед нами с скрещенными руками, поднятыми вверх, что было нашим сигналом «не стреляй — свои». Дорога была длиной в несколько километров, по обеим сторонам росли кусты и небольшие деревья. Казалось, что мы были одни.
Ганни Уинн вел машину, а я жонглировал винтовкой и двумя радиостанциями на пассажирском сиденье. За несколько секунд до того, как мы достигли ограды из сетки-рабицы, окружавшей аэродром, из штаба роты всем транспортным средствам поступило предупреждение: «Весь персонал на аэродроме объявляется враждебным. Повторяю, весь персонал на аэродроме объявляется враждебным».
Обычно мы действовали в рамках определенных ограничений. Мы могли реагировать соразмерно в целях самообороны — «стрелять, если в нас стреляют» — или имели право стрелять первыми по очевидным военным целям. Обе эти категории зависели от того, представляла ли цель явную и непосредственную опасность. «Объявление враждебным» означало, что никаких правил ведения боевых действий не было. Это означало сначала стрелять, а потом задавать вопросы. В Куантико нам говорили о зонах свободного ведения огня во Вьетнаме, причем признавалось, что они были аморальными и контрпродуктивными. Калат-Сикар был объявлен зоной свободного ведения огня.
Я нажал кнопку передачи на своем радиопередатчике, чтобы отменить приказ, — мне хотелось сказать взводу, чтобы они придерживались наших обычных правил ведения боевых действий, — но остановился, подумав, что, возможно, батальон или рота располагают другой информацией, которой они не успели поделиться. Я считал, что объявление «враждебной ситуации» спасет жизни моих морских пехотинцев, когда они столкнутся с неизвестной угрозой, сократив время их реакции на несколько наносекунд, поэтому оставил приказ в силе, вскинул к плечу винтовку и направил ее на проносящийся мимо пейзаж.
