— Я хотел кое-что проверить, — небрежно говорит Алексей, уже залезая во внутренний карман пиджака. — Ты был так хорош.

Я почти не обращаю внимания... пока он не достаёт фото. Как только я вижу его, всё моё тело застывает. Жар поднимается по позвоночнику так быстро, что почти похоже на ещё один электрический разряд. Мои зубы сжимаются так сильно, что могут треснуть, дыхание становится резким через нос, когда образ врезается в моё зрение.

Она.

Каждая мышца в плечах инстинктивно напрягается, кулаки сжимаются по бокам. Жестокое желание поднимается в груди, будто переключатель включается без предупреждения. — Убери её с моего грёбаного лица, — рявкаю я.

Алексей не убирает фото. Если что, его улыбка слегка углубляется. — Почему?

— Я сказал, убери её.

— Почему? — повторяет он.

Мой пульс бьётся в ушах, кожа горит, будто я хочу разорвать что-то на части, просто чтобы это чувство прекратилось. — Я не хочу иметь с ней ничего общего, — говорю я, каждое слово пропитано яростью. — Ничего. Теперь убери её. С моего. Грёбаного. Лица.

Тишина длится полсекунды. Затем Алексей наконец опускает фото, явно удовлетворённый. — Хорошо, — шепчет он. Он снова похлопывает меня по плечу, почти ласково, прежде чем отойти поприветствовать кого-то через комнату, оставляя меня стоять с эхом этой вспышки ярости, всё ещё вибрирующей в груди.

Адриана внимательно наблюдает за мной, замешательство и беспокойство переплетены в её выражении, но я не смотрю на неё. Я просто тянусь за ещё одним напитком, когда официант проходит мимо.

Ублюдок. Этот грёбаный ублюдок.

Одна секунда я стою там, эхо его одобрения всё ещё звенит в ушах, а в следующую я двигаюсь сквозь толпу, почти не чувствуя, как ноги касаются пола. Тела расплываются мимо, смеющиеся, танцующие, руки скользят по коже, рты прижаты друг к другу на диванах и у стен. Кто-то проливает напиток. Кто-то ещё кричит поверх музыки. Басс пульсирует сквозь мрамор и мои кости.

Ничто из этого не кажется реальным.

Моя голова лёгкая, громкая и так, блядь, далеко от тела.

Адриана говорит что-то позади, возможно, моё имя, но слова не доходят. Они растворяются где-то прежде, чем я могу их понять. Затем музыка меняется. Первые ноты «Entombed» Deftones проходят через комнату, прорезая весь шум в моей голове. Внезапно это единственное, что я слышу. Единственное, что кажется достаточно острым, чтобы дышать. Моё сердце наполняется чем-то, чему я не могу дать название. Я двигаюсь к балкону не думая.

Нет. Как это может происходить?

Забудь её, забудь её, забудь её, забудь её...

Стеклянная дверь скользит, и зима обрушивается на меня — ледяной ветер, кружащийся снег, воздух настолько холодный, что обжигает лёгкие. Мои руки автоматически сжимают металлические перила, пальцы смыкаются вокруг ледяного края, когда я шагаю вперёд.

Город простирается внизу, бесконечные огни, разбросанные по темноте, как какой-то далёкий сон. Мы высоко. Выше, чем я ожидал. Мои зубы сразу стучат от ветра.

Так далеко внизу.

На мгновение я просто смотрю. Песня нарастает позади, и напряжение в груди ослабевает. Затем оно полностью разваливается, и всё начинает расплываться. Огни сливаются. Даже мои руки не выглядят так, будто принадлежат мне, пальцы согнуты так, будто кто-то другой управляет ими.

Я чувствую… отстранённость. Будто я вышел из собственного тела и забыл, как вернуться. Странная мысль проносится в голове:

Это было бы легко. Один шаг. Одно смещение веса вперёд. Гравитация сделает остальное.

Ветер хлещет по волосам, треплет края моего пиджака, снег оседает на ресницах, когда я медленно моргаю на холоде. Мой пульс бьётся где-то далеко.

Я не чувствую себя Джудом.

Джуд не существует здесь.

Он был тем, кто любил музыку. Тем, кто смеялся, запрокинув голову, и давал обещания, которые знал, что сдержит. Тем, кто был добрым, хорошим и полным жизни...

Этого человека больше нет.

То, что осталось, — что-то другое. Что-то холоднее, что подходит маске лучше, чем когда-либо подходило лицу. Призрак в дорогом костюме. Моя хватка на перилах крепчает, когда мысль оседает, и на одну застывшую секунду я наклоняюсь вперёд, глядя вниз, в головокружительную пропасть. Затем —

Руки врезаются в мои плечи.

Меня резко дёргают назад, так что позвоночник ударяется о стену позади, удар выбивает грубое дыхание из лёгких. Мир наклоняется, зрение пытается перефокусироваться, пока снег продолжает падать вокруг нас в густых, безмолвных спиралях. Это Адриана. Я знаю это, прежде чем даже вижу её чётко. Думаю, она говорит моё имя, но слова звучат приглушённо. Её руки перемещаются с моих плеч на лицо, тёплые пальцы сжимают мою челюсть, заставляя смотреть на неё. Её губы двигаются быстро, умоляя.

Я не понимаю ничего, что она говорит. Я слышу только песню. В груди сжимается, и сломанный звук пробивается вверх по горлу, вырываясь прежде, чем я могу остановить.

— Я… — Мой голос выходит тонким, нестабильным. — Я не я.

Её выражение становится встревоженным, но она не отпускает. Вместо этого она притягивает меня вперёд, обхватывая руками, прижимая к себе. Снег собирается на её каштановых волосах, тоже развеваемых ветром.

Песня снова играет? Или она просто не закончилась? Время вообще работает? Потому что я всё ещё слышу её.

Я не обнимаю её в ответ сразу. Я просто стою, напряжённый и дрожащий, глядя мимо её плеча в открытое небо, отчаянно пытаясь найти внутри себя что-то, за что можно ухватиться. Что-то, что напомнит мне, что я жив и человек.

Но там ничего нет.

Я вваливаюсь в дверь гостевого дома и позволяю ей захлопнуться за нами. Мир всё ещё слегка наклоняется, водка и мет сражаются в кровотоке, ни один не побеждает. Моя голова гудит. Руки не перестают трястись. Я не знаю, от холода ли это, от отхода или от того, как момент на балконе всё ещё прокручивается вспышками за глазом. Падение, ветер, внезапная мысль о том, как легко было бы просто умереть.

Адриана следует за мной внутрь тихо. Я сначала не смотрю на неё. Я просто упираюсь ладонями в стену, тяжело дыша, глядя в ничто. Затем она произносит моё имя. Это мягко и осторожно.

Что-то в груди резко скручивается, и прежде чем я успеваю подумать, я поворачиваюсь и хватаю её, притягивая к себе. Мой рот находит её, грубо и отчаянно, будто я пытаюсь утопить что-то внутри себя. Она ахает, удивлённая, но целует меня в ответ на секунду, её пальцы впиваются в мой пиджак. Я не останавливаюсь. Я веду её назад в спальню, наши шаги неуклюжие и несбалансированные. Мы врезаемся в дверной косяк, моё плечо принимает удар. Моё бедро ударяется об острый угол комода. Я почти не чувствую. Голова кружится.

Я толкаю её назад, и она падает на кровать. Я не даю ей времени заговорить. Я забираюсь на неё, загоняя её тело своим, колени вдавливаются в матрас по обе стороны от её бёдер.

Мои руки трясутся. Я чувствую дрожь в пальцах, когда они тянутся к моему ремню. Я расстёгиваю пряжку на автопилоте. Затем пуговицу и молнию штанов.

Прежде чем я успеваю потерять себя полностью, рука Адрианы поднимается, её пальцы обхватывают моё запястье, и это останавливает меня. — Эй, — говорит она, голос хриплый. — Посмотри на меня.

Я заставляю свой взгляд встретиться с её. Её выражение не удовлетворённое. Оно… нервное.

— Ты не здесь, — мягко говорит она.

Я смотрю на неё. Правда висит между нами. Мои штаны всё ещё наполовину расстёгнуты, сердце колотится о рёбра. Физическая боль всё ещё здесь. — Почему тебя это, блядь, волнует? — говорю я, голос ровный. — Раньше это тебя никогда не беспокоило, когда ты использовала моё тело.

Её губы приоткрываются, глаза слегка расширяются. Но она ничего не говорит.

Я тяжело вздыхаю через нос, глядя на неё с пустым лицом. — Ответь мне, — требую я, обхватывая её горло и сжимая достаточно, чтобы доказать свою точку. Как она смеет отказывать мне, когда всё, что она делала, — это брала у меня. Что-то уродливое шевелится внутри меня, и на долю секунды я представляю, как душу её. Я мог бы причинить ей боль. По-настоящему больно на этот раз. Я мог бы трахать её так сильно, что она не сможет ходить. Моё тело покалывает, когда я представляю силу этого. Контроль. Брать то, что я хочу, потому что никто никогда не спрашивал меня, прежде чем брать у меня.