Тени отступали. Черные фигуры, еще недавно лезшие на стены, ломившиеся в ворота, наседавшие со всех сторон, вдруг замерли. А потом — разом, будто по команде — развернулись и пошли к лесу. Не побежали, не бросились наутек — именно пошли. Спокойно, размеренно, как на параде. Только теперь их было втрое меньше, чем в начале.

Последние черные плащи скрылись в лесной чаще, и ветер, поднявшийся оттуда, донес запах гари, крови и чего-то еще — древнего, холодного, чужого.

Война только начиналась.

Она очнулась на руках у Влада.

Сначала — только звуки. Чей-то плач, глухой, навзрыд. Стон раненого. Голос Флоры, которая кричала: «Воды! Живо!». Потом — запахи. Кровь, дым, паленое мясо, и что-то еще, сладковато-тошнотворное, от чего к горлу подкатывала тошнота. Потом — ощущения. Холодный снег под спиной. Чьи-то руки, сжимающие ее плечи. И боль — не в теле, внутри, там, где только что горел свет.

— Искра! — голос Влада был хриплым, срывающимся. — Открой глаза. Пожалуйста.

Она открыла. Над ней нависало серое, низкое небо. Где-то далеко занимался рассвет, но здесь, в деревне, было темно от дыма и пепла. Влад стоял на коленях, держал ее, и лицо его было белым, как снег.

Он прижал ее к себе, и она чувствовала, как дрожат его руки.

— Дети? — спросила Алиса, пытаясь сесть. — Что с детьми?

Влад не ответил. Он смотрел куда-то в сторону, и лицо его было напряженным.

— Влад, — голос Алисы стал тверже. — Что с детьми?

— Не все… — начал он и замолчал.

— Ты знал? — спросила она. — Ты знал, что они забрали детей?

— Я не хотел говорить сразу. Ты была…

— Что ты знаешь?

Он смотрел на нее, и в глазах его была боль.

— Это не просто набег, Алиса. Это похищение. Ордену нужны не только ты. Им нужны дети. Дети с даром.

— С каким даром?

— Света. Тьмы. Любым. Они собирают их, как… как скот. Везут в логово. Делают из них… оружие. Или жертв. Я не знаю точно. Но знаю, где их ищут.

Алиса схватила его за плечи.

— Где?

— В старом капище. Там, где ты была. Там, где канцлер держит свою силу. Если дети еще живы — они там.

— Ты уверен?

— Я был там… во сне. Я видел.

Алиса отпустила его, отошла на шаг. Посох в ее руках пульсировал — не светом, не тьмой, чем-то средним, черно-белым, как предрассветное небо.

— Я иду туда, — сказала она.

Она перевела взгляд на людскую. Дверь была выбита, окна разбиты, стены в копоти. На крыльце сидел Лютобор — бледный, окровавленный, с перевязанной рукой, но живой. Рядом с ним жались дети. Маленькие, испуганные, в ночных рубашках, босиком на снегу. Их было пятеро. Самый маленький, мальчик лет пяти, смотрел на Алису круглыми глазами и плакал беззвучно.

— Иди сюда, — сказала Алиса, протягивая руки.

Мальчик сорвался с места, бросился к ней, уткнулся в плечо. Она гладила его по голове, чувствуя, как он трясется, как колотится его маленькое сердце.

— Все хорошо, — шептала она. — Все кончилось.

Но это было неправдой.

Она поднялась на ноги. Влад поддержал, не отпуская. Двор представлял собой картину, от которой сжималось сердце. Везде — раненые, убитые, разрушенные дома, черные пятна на снегу.

Флора стояла на коленях перед одним из мужиков, прижимая к его груди окровавленную тряпку. Тот не двигался. Алиса видела это издалека — неестественно запрокинутую голову, пустые открытые глаза.

— Трое. И еще десяток раненых. Спиридона задело, но он держится. Пахома контузило. Лютобор отделался легко.

Алиса смотрела на Флору, которая все еще держала тряпку, хотя Гостька уже не дышал. На баб, которые таскали воду и тряпки, стиснув зубы, не плача. На мужиков, которые, шатаясь, разбирали завалы.

— Если бы не ты, — сказал Влад, — было бы хуже. Гораздо хуже.

— Я знаю. — Она посмотрела на посох, который кто-то поставил к крыльцу. Он погас, но на дереве проступили новые узоры — светлые, золотистые, переплетающиеся с черными прожилками. — Он меняет меня, Влад. Я чувствую. Когда я его взяла… я была не собой.

— Ты была собой. Только сильнее.

— Нет, — покачала она головой. — Я была… чем-то другим. Я не боялась. Совсем. А это неправильно.

Спиридон сидел у своей кузницы, прислонившись к стене. Рукав был разорван, плечо замотано тряпками, сквозь которые проступала кровь.

— Живой? — спросила Алиса, опускаясь рядом.

— Как видишь, — буркнул он. — Хуже тебя, барыня.

— Чего ж хуже?

— А того. Ты-то вон как светилась. Я аж ослеп. Думал, сейчас небо расколется. Испугался. Не за себя — за тебя. Такая сила… она ж и сжечь может.

Алиса посмотрела на свои руки. Чистые, без единой царапины.

— Пока не сожгла, — сказала она.

— Пока, — повторил Спиридон. Он помолчал, потом добавил: — Ты это… береги себя. Без тебя мы пропадем. Мы мужики простые. Нам главное — чтоб был, кто светит. А ты светишь, барыня. Не гасни.

Алиса хотела ответить, но слова застряли в горле. Она встала, пошла дальше.

Пахома нашли у ворот. Он сидел в снегу, прислонившись к косяку, и смотрел в одну точку. Глаза его были открыты, но он никого не видел.

— Пахом! — Алиса присела рядом, взяла его за руку. — Пахом, ты меня слышишь?

Он моргнул.

— Барыня? — голос его был слабым, чужим. — А я… это… я видел, как Фрол упал. Он побежал туда, где дети были, а они его… они…

— Я знаю, — перебила Алиса. — Ты не виноват. Ты не мог его спасти. Никто не мог.

Пахом замолчал. Алиса сидела рядом, держала его за руку, и думала о том, что это только начало. Они придут снова. И в следующий раз будет больше тьмы. Больше смерти. Больше потерь.

— Я убью его, — сказала она тихо. — Канцлера. Кто бы он ни был. — Я верну их, — сказала Алиса громко. — Клянусь. Я верну всех.

Пахом посмотрел на нее.

— Верю, — сказал он. — Ты убьешь и вернешь.

К вечеру похоронили троих. Прямо во дворе, у старого дуба, который пережил и Рутгера, и набеги, и голодные зимы. Копали могилы мужики, плакали бабы, дети стояли с белыми лицами и не понимали, почему дядя Гостька больше не встанет.

Алиса не плакала.

Она стояла у края могилы, сжимая посох, и смотрела, как опускают в землю тела. Флора читала молитву — ту, что читают, когда провожают к Двуединому. Бабы подхватывали, голоса их звучали глухо, срывались.

Влад стоял чуть поодаль, в тени. Лютобор — у стены, опираясь на меч. Михай — у ворот, лицом к лесу.

Алиса шагнула вперед.

— Они умерли за нас, — сказала она. — За нашу землю. За наших детей. Мы не забудем. Мы отомстим.

Люди молчали. Потом кто-то крикнул:

— Отомстим!

И другие подхватили:

— Отомстим!

Алиса смотрела на их лица — испуганные, решительные, уставшие — и знала, что не имеет права подвести. Ни их. Ни тех, кто уже не встанет.

Ночью, когда все уснули, она вышла на крыльцо.

Лева — снова кот — сидел у ног, смотрел на звезды.

— Лева, — сказала она. — Я должна спуститься туда. В капище. Я должна понять, что со мной происходит. Иначе в следующий раз…

Она не договорила.

Лева повернул голову, посмотрел на нее. В зеленых глазах его читалось: «Я с тобой».

— Знаю, — кивнула Алиса. — Ты всегда со мной.

— Ты знал, что они придут за детьми? — спросила она тихо.

Он поднял голову, посмотрел на нее. В зеленых глазах его была вина. Он не ответил. Но она поняла: он не знал. Он чувствовал опасность, но не знал, куда она ударит.

Подошел Лютобор. Его рука все еще была на перевязи, но он держался прямо.

— Я иду с тобой, — сказал он. — Я видел это место… во сне. Я помню дорогу.

— Ты ранен.

— Я жив. Этого достаточно.

Она хотела возразить, но он смотрел на нее так, что слова застряли в горле.

— Хорошо, — кивнула она. — Завтра на рассвете. А сегодня — готовиться.

Война только начиналась. Но теперь она знала, что должна сделать.

Они вышли затемно, когда луна уже скрылась за лесом, а звезды на небе погасли одна за другой, будто кто-то задувал их, готовясь к утру. Алиса не спала эту ночь — сидела на крыльце, сжимая в руках посох, и слушала, как деревня затихает за ее спиной, как заживают раны, как люди шепчут молитвы во сне. Лева, сегодня снова кот, лежал у нее на коленях и мурлыкал, и это урчание было единственным, что удерживало ее от того, чтобы встать и пойти прямо сейчас.