Она никогда не будет его.

Он знал это всегда. С самого первого дня, когда увидел ее — чужую, странную, с котом на руках и стальными искрами в глазах. Знал, но надеялся. Надеялся, что однажды она посмотрит на него не как на верного пса, а как на мужчину.

Не посмотрела. И не посмотрит.

Он поднял меч, вложил в ножны, накинул плащ и тихо вышел за ворота. В ночной дозор.

Пусть будет с кем хочет. А он будет делать свое дело — охранять, защищать, ждать у дверей. Потому что так правильно. Потому что так надо. Потому что без него она пропадет.

А она не должна пропасть. Никогда.

Ночь приняла его в свои объятия — холодные, темные, честные. Михай шел по пустым улицам и слушал тишину. Где-то там, в доме, она была счастлива. И этого было достаточно. Почти.

Утром Алиса проснулась одна.

Но в этот раз рядом на подушке лежала записка. Не короткая, не торопливая — длинная, на целой странице, исписанная твердым, резким почерком человека, который привык не оставлять следов.

Она развернула лист, и сердце пропустило удар.

«Я ушел рано, потому что если бы остался — не ушел бы никогда. Ты — мое наваждение, моя слабость, моя сила. Я вернусь вечером. Жди. И знай: я думаю о тебе. Всегда. Твой Влад».

«Твой». Не «инквизитор такой-то», не «Влад фон Торн». Просто — твой.

Алиса улыбнулась, прижала бумагу к груди, чувствуя, как тепло разливается по телу. Глупая, девчоночья улыбка, от которой самой стало смешно.

— Прогресс, — сказала она Леве, который уже вернулся и сидел на подоконнике с выражением глубочайшего кошачьего осуждения. — Он учится.

Кот фыркнул так выразительно, что любое слово было бы лишним. Потом демонстративно отвернулся к окну, выставив хвост трубой. Мол, я этого не одобряю, но кто меня спрашивал.

В дверь постучали.

Коротко, сдержанно — так стучат люди, которые привыкли не вторгаться, но и не ждать слишком долго.

— Войдите.

Дверь открылась, и вошел Лютобор.

Вид у него был… Алиса не сразу подобрала слово. Помятый? Нет, хуже. Осунувшийся. Под глазами залегли глубокие тени, щетина гуще обычного, рубаха мятая — будто он не ложился совсем. Или ложился, но не спал.

— Завтракать будешь? — спросил он хрипло.

Голос сел, будто он долго молчал или, наоборот, кричал — но не могла же она не услышать?

— Буду.

Лютобор кивнул, поставил на столик поднос. Чашка с дымящимся чаем, тарелка с теплыми лепешками, мед, масло. Он знал, что она любит. Он всегда знал.

Алиса смотрела на него и чувствовала, как внутри шевелится вина. Глупая, ничем не обоснованная, но липкая, как смола.

Лютобор не уходил. Стоял у двери, смотрел куда-то в сторону, на стену, на картину, на Леву — куда угодно, только не на нее.

— Я слышал, — сказал он наконец. И замолчал.

Алиса ждала.

— Ты счастлива? — спросил он. Просто, без надрыва, без претензии. Как спрашивают погоду или время.

Она посмотрела на него. В его глазах была боль. Не злость, не ревность, не обида — именно боль. Тихая, глухая, с которой человек уже смирился, но которая все еще кровоточит под кожей.

— Да, — сказала она честно. — С ним — да.

Слова упали в тишину комнаты, как камни в воду. Круги пошли — по лицу Лютобора, по его сжавшимся челюстям, по пальцам, которые вцепились в дверной косяк.

— С ним, — повторил он. Не вопрос — утверждение.

Помолчал. Потом вдруг кивнул — коротко, резко, будто отрезал, поставил чашку на столик, поправил ремень с мечом, направился к двери. У порога остановился, не оборачиваясь.

— Тогда ладно. Я подожду.

— Чего? — голос Алисы дрогнул.

Он обернулся. В глазах его — старых, усталых, но все еще горящих — мелькнуло что-то. Не надежда. Скорее, обещание.

— Пока ты поймешь, что можно любить больше одного.

Дверь закрылась.

Тишина.

Лева спрыгнул с подоконника, подошел, запрыгнул к ней на колени, ткнулся носом в руку. Теплый, тяжелый, урчащий.

— Что мне делать? — спросила Алиса у кота. — Как мне быть?

Кот лизнул ее руку. Мол, живи. Разберешься. Ты умная. А если нет — я рядом, подскажу.

За окном вставало солнце. Золотые лучи пробивались сквозь шторы, ложились на пол теплыми полосами, обещали новый день. Где-то в городе просыпалась жизнь, стучали колеса повозок, перекликались торговцы.

Алиса сидела, прижимая к себе кота, сжимая в руке записку Влада, и думала о двоих. Один ушел, сказав, что будет ждать. Второй обещал вернуться вечером.

А между ними — она. И ее сердце, которое, кажется, решило жить по своим законам.

— Тяжело быть любимой, — сказала она Леве.

Кот фыркнул. Мол, не жалуйся. Лучше быть любимой, чем одной. Проверено.

Через два дня пришло новое приглашение.

На этот раз — не официальное, с гербами и печатями, а короткая записка, доставленная тем же бесшумным слугой: «Его превосходительство ждет вас на чашку вечернего чая. Приходите одна. Место прежнее».

Алиса прочитала три раза, повертела в руках, понюхала (Лева фыркнул — мол, не отравили) и спрятала за корсаж.

— Одна? — переспросил Лютобор, когда она сказала ему. — Не нравится мне это. Я пойду с тобой. Спрячусь где-нибудь.

— Мне тоже. Но отказываться — показать слабость. — Он узнает. Такие, как он, все знают. — Алиса покачала головой. — Нет. Если я иду, то одна. Или не иду вообще.

— А если западня?

— Тогда вы с Михаем ворветесь и спасете меня. — Она усмехнулась. — Героически, с боем, под звуки труб.

Лютобор не улыбнулся.

— Я не шучу, Искра.

— И я не шучу. Если что — врывайтесь. Но сначала дайте мне поговорить.

Канцлер ждал в малой гостиной.

Алиса остановилась на пороге на секунду дольше, чем требовалось, — сканировала пространство. Привычка, выработанная годами управления рестораном, где каждая деталь могла сказать о человеке больше, чем слова. Здесь, в этом мире, она стала еще полезнее.

Комната выглядела иначе, чем в прошлый раз. Тогда был кабинет — официальный, выверенный, давящий. Сейчас — гостиная. Уютная, интимная, располагающая к доверительному разговору. Камин горел ровно, без копоти — хорошая тяга, качественные дрова. На столике дымился чайник, стояли две чашки, вазочка с печеньем и графин с чем-то янтарным.

Коньяк. Дорогой, судя по графину.

Алиса мысленно улыбнулась. Классический прием: создать иллюзию дружеской беседы, разоружить гостя уютом, вкусной едой, алкоголем. В ее мире это называлось «зона комфорта» — и использовалось на переговорах сплошь и рядом.

Она вошла.

— Баронесса! — Канцлер поднялся с таким видом, будто она была его самой желанной гостьей. Сияющая улыбка, распахнутые объятия, легкость в движениях. — Как я рад, что вы приняли приглашение. Проходите, садитесь. Чай, как вы любите — зеленый, восточный.

Алиса отметила: запомнил. Или записал. В любом случае — подготовился.

— А это — коньяк, для храбрости. — Он подмигнул. — Шучу, конечно. Хотя…

Он разлил чай — не спрашивая, сколько сахара, не уточняя, покрепче или послабее. Значит, либо изучил ее привычки, либо надеялся, что она поправит. Алиса не поправила. Чай был заварен идеально — именно так, как она любила.

Она взяла печенье, откусила. Действительно вкусно — рассыпчатое, тающее во рту, с легкой ноткой ванили.

— Хорошая повариха, — заметила она, отпивая чай.

— Лучшая в столице. — Канцлер довольно откинулся в кресле. — Если захотите — сведу. Уверен, вам есть о чем поговорить.

— Возможно. — Алиса улыбнулась, но не обещающе — вежливо. Дистанция должна сохраняться.

Канцлер смотрел на нее поверх чашки. Взгляд цепкий, оценивающий — и в то же время мягкий, будто случайный. Профессионал. Очень высокого уровня.

— Вы, баронесса, удивительная женщина, — начал он.

Алиса внутренне подобралась. Сейчас последует перечисление ее «слабых мест», поданное как комплименты. Классический прием вербовки.