— Нет, — Лютобор покачал головой. — Я нужен был. Когда вы сражались с Рутгером, когда строили деревню, когда здесь, — он обвел рукой подземелье, — боролись с тьмой. Я был нужен. Но теперь… теперь здесь есть тот, кто нужнее.

Он посмотрел на Влада. Тот не отводил взгляда.

— Я видел, что он сделал, — сказал Лютобор. — Я видел, как он ударил себя, чтобы спасти ее. Я видел, как выбирал. И я понял, что никогда не смогу быть на его месте. Не потому, что не люблю, — он перевел взгляд на Алису, и в глазах его была такая боль, что у нее перехватило дыхание. — А потому, что не умею так. Он умеет. Он любит тебя так, как я не смог бы. И ты любишь его. А я… я просто мешаю.

— Ты не мешаешь, — тихо сказала Алиса.

— Мешаю, — твердо ответил Лютобор. — Себе. Ему. Тебе. — Он помолчал. — Мне нужно время. Понять, кто я без войны. Кто я без тебя.

Он подошел к детям, присел на корточки, посмотрел на Магду.

— Ты храбрая девочка, — сказал он. — Я видел, как ты держалась там, в темноте. Ты не плакала. Не звала маму. Ты была сильнее многих взрослых.

Магда смотрела на него, и в глазах ее был страх, но и что-то еще — гордость.

— Ты правда уйдешь? — спросила она.

— Правда.

— А вернешься?

Лютобор усмехнулся.

— Может быть. Если меня будут ждать.

Он встал, подошел к Алисе. Взял ее за руку, посмотрел в глаза.

— Ты спасла меня, — сказал он. — Там, в темноте. Ты пришла за мной, когда никто не пришел бы. Я запомню это. Навсегда.

— Лютобор…

— Не надо, — он отпустил ее руку. — Не надо ничего говорить. Я знаю.

Он развернулся и пошел к выходу. Михай хотел остановить его, но Алиса покачала головой.

— Пусть идет, — сказала она. — Ему нужно.

Лютобор не обернулся.

Подземелье опустело.

Глухая, давящая тишина сменила лязг стали и крики умирающих. Тени, еще недавно казавшиеся живыми хищниками, окончательно рассеялись, забившись в самые глубокие щели между камнями, словно побитые собаки. Только массивный черный алтарь в самом центре зала напоминал о том, что здесь произошло несколько минут назад — его поверхность все еще была теплой, а воздух пах озоном, гарью и приторно-сладким запахом распадающейся плоти.

Но самого канцлера не было. Ни живого, ни мертвого. Он не растворился в дыму, не упал замертво от удара клинка. На отполированных плитах остался лишь темный шерстяной плащ, брошенный так небрежно, будто его владелец просто шагнул сквозь стену и забыл вещь за ненадобностью. Рядом валялся странный амулет на тяжелой серебряной цепи — тусклый кусок обсидиана в форме расколотого солнца. Алиса наклонилась, подняла его двумя пальцами, брезгливо, как ядовитое насекомое, и решительно спрятала глубоко во внутренний карман. Доказательство. Или оружие для будущего обмена.

— Он ушел, исчез — глухо сказал Михай, медленно обходя зал по периметру и заглядывая в темные боковые ниши. Его голос звучал надтреснуто, но привычная маска холодного спокойствия уже возвращалась на лицо.

— Или его забрали, — ответил Влад. Он тяжело опирался на плечо Алисы, перенося вес с раненой ноги, но пальцы, сжимавшие ее предплечье, были твердыми. — Первородная Тьма — это чистая энергия. Она не может существовать в вакууме без носителя. Если она ушла из меня, разорвав контракт кровью, ей срочно нужен был кто-то другой. Сосуд. Кто-то достаточно амбициозный, чтобы впустить ее добровольно.

— Канцлер? — уточнил Лютобор, проверяя лезвие своего меча обрывком ткани. Клинок был чист, но рука рыцаря подрагивала.

— Канцлер. Или тот, кто стоял ближе всех к нему в момент нашего триумфа, — Влад поморщился, прижимая ладонь к перебинтованной груди. — Мы не знаем истинного лица этой марионетки. Возможно, мы только что освободили пешку, пока ферзь наблюдал за нами из-за кулис.

Алиса смотрела на пустой каменный трон у дальней стены и чувствовала, как внутри ледяным комом растет тяжелая, липкая тревога. Холодное понимание того, что они ничего не решили. Враг не был повергнут в прах. Тьма не была уничтожена навсегда — такое вообще невозможно. Она просто затаилась, поменяла форму, нашла новую маску и теперь ждала их следующего неверного шага где-то там, наверху, в мире живых.

— Это не конец, — сказала она, глядя в черную пустоту капища. Голос прозвучал тихо, но эхом отразился от сводов.

— Нет, — согласился Влад. Впервые за долгие годы он позволил себе горькую усмешку, лишенную безумия. Но сейчас эта горечь была приправлена облегчением. — Но мы выиграли самое ценное, что есть на войне. Время. На то, чтобы подготовиться. На то, чтобы научить тебя контролировать силу, которая едва не сожгла тебя изнутри. На то, чтобы стать сильнее их ритуалов. И главное… на то, чтобы наконец понять, кто мы есть на самом деле, когда нас никто не дергает за ниточки.

Она посмотрела на него. Бледный до прозрачности, осунувшийся, дрожащий от слабости и потери крови. Но живой. Свободный. Впервые за долгое время в его серых глазах не плескалось чужое отражение — там отражался только низкий свод потолка и она сама.

— Пойдем домой, — мягко сказала Алиса, крепче перехватывая его талию. Ей нужно было почувствовать тепло живого человека рядом. — Нам всем нужно выспаться. А потом будем думать.

Они вышли из подземелья гуськом: сначала Михай, держа наготове короткий клинок, затем Влад и Алиса, ведущие за собой маленькую процессию спасенных детей. Малыши шли молча, крепко держась друг за друга и за грязные полы одежды взрослых. Их глаза больше не были белыми от ужаса — в них поселилась тупая, недетская усталость.

В лесу занимался рассвет.

Первый настоящий рассвет после долгой ночи кошмаров. Солнце окрашивало верхушки заснеженных елей в нежно-розовый цвет, пробиваясь сквозь вековые кроны золотыми копьями. Воздух был морозным, колючим и невероятно свежим, вымывающим из легких запах смерти. Начинался новый день. Бой закончился, но война за равновесие мира только вступала в свою самую страшную фазу.

Флора ждала их у ворот.

Увидев детей, она бросилась к нем, упала на колени, обняла, закричала — от радости, от боли, от облегчения. Пахом подбежал, схватил Магду, прижал к себе и заплакал — впервые за много лет.

Вся деревня высыпала навстречу. Люди плакали, смеялись, обнимались. Кто-то крестился, кто-то просто стоял и смотрел на Алису, и в глазах их было то, что она не могла назвать — благоговение, может быть, или страх. Она не хотела ни того, ни другого.

— Идите по домам, — сказала она, обращаясь ко всем. — Грейтесь. Ешьте. Дети пусть спят. Завтра поговорим.

Она пошла к своей башне, ведя под руку Влада. Лева, снова кот, бежал следом.

На пороге она обернулась.

Лютобора не было.

Она смотрела на дорогу, которая уходила в лес, и чувствовала, как внутри что-то обрывается. Он ушел. По-настоящему. Не попрощавшись.

— Он вернется, — сказал Влад, стоя рядом. — Такие, как он, всегда возвращаются.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я — такой же.

Пир в Каменном Логе начался на закате и, казалось, не кончится до рассвета.

Столы вынесли прямо во двор — длинные, грубые, сколоченные из тех самых досок, что недавно служили для укрепления ворот. Флора с бабами натащили всего, что было в закромах: пироги с мясом и капустой, соленья, копченую рыбу, кашу с маслом, ягоды, сушеные и свежие, которые чудом сохранились с прошлого года. Спиридон выкатил бочонок браги, прибереженный для особого случая, и Пахом, уже отогревшийся и оживший, разливал ее по кружкам, приговаривая: «Пейте, братцы, сегодня можно, сегодня день такой — жизни возвращение».

Люди смеялись, плакали, обнимались. Кто-то танцевал под дудку, которую старый пастух, смастерил из ивы, и музыка эта была неуклюжей, фальшивой, но самой прекрасной на свете. Дети, только что освобожденные из тьмы, сидели у печей, укутанные в теплые платки, и ели сладкие пирожки, которые Флора испекла для них.