— Лютобора в его комнату, — коротко ответила Алиса. — Раненый. Флора, травы мои, отвар.

— Сделаем! — Флора утерла слезы, засуетилась.

Лютобора устроили в комнате, растопили камин. Флора с бабами натащили подушек, одеял, поставили отвар. Алиса проверила рану — шрам белел, но воспаления не было.

— Ты как? — спросила она, присаживаясь рядом.

— Как конь, который перестал быть конем, — усмехнулся Лютобор. — Живой, но на что теперь годен — не знаю.

— Годен. — Она взяла его за руку. — Ты нам нужен.

— Кому — вам?

— Всем. Каменному Логу. Мне.

Он посмотрел на нее долгим взглядом. Что-то дрогнуло в его глазах, но он промолчал.

— Отдыхай, — сказала Алиса, вставая. — Завтра поговорим.

Она вышла во двор. Деревня жила. Мужики чинили заборы, бабы носили воду, дети играли у коновязи. Все было как прежде, но не так. Люди смотрели на нее иначе — с надеждой? С благоговением? Алиса не могла разобрать.

Спиридон стоял у кузницы, опершись на молот.

— Спиридон. Ты тут без нас… — она обвела рукой укрепления, — … поработал.

— Флора заставляла, — буркнул он, но в голосе слышалась гордость. — Сказала: если барыня вернется, а деревня и замок не укреплены — я буду виноват. А я не люблю быть виноватым.

Он помолчал, потом спросил:

— А этот… инквизитор. Он с вами? Надолго?

— Он теперь с нами, — ответила Алиса. — Навсегда.

Спиридон хмыкнул, но спорить не стал.

— Ваше дело. Главное, чтоб ведьм не жег.

Он ушел в кузницу. Алиса пошла к избе, но на крыльце ее ждал Влад.

— Я осмотрел деревню, — сказал он. — Укрепления хорошие. Людей хватит для обороны.

— Ты теперь военный советник?

— Я теперь тот, кто хочет, чтобы ты была в безопасности.

Он шагнул к ней, взял за руку.

— Я не знаю, что со мной происходит, Алиса. Но я знаю одно: когда я здесь, когда ты рядом — мне легче. Тьма не так громко шепчет.

— Какая тьма?

— Та, что внутри. — Он отпустил ее руку. — Не бойся. Я справлюсь. Пока ты рядом — справлюсь.

Он ушел. Алиса стояла на крыльце, смотрела ему вслед и чувствовала, как внутри все сжимается.

— Лева, — позвала она.

Кот прибежал, запрыгнул на колени.

— Что с ним происходит? — спросила она.

Лева посмотрел ей в глаза. В зеленых глазах его было что-то, чего она не могла прочитать. Тревога? Предупреждение? Он лизнул ее руку и спрыгнул.

Вечером Алиса обошла деревню. Флора показывала новые постройки — шесть домов для переселенцев, амбар, коптильню. Пахом отчитывался о запасах. Бабы с гордостью демонстрировали, как научились готовить по ее рецептам.

— Почти как у вас, барыня, — сказала одна, протягивая пирог.

Алиса откусила. Пирог был вкусный. Не ее, конечно, но вкусный.

На закате она поднялась на дозорную вышку. Внизу, во дворе, Михай колол дрова. Влад сидел у коновязи, чистил меч. Лютобор, опираясь на палку, вышел из людской, посмотрел на небо.

Алиса смотрела на деревню, на людей, на лес за частоколом. Где-то там, в темноте, ждал враг. Канцлер. Владыка. Тот, кто знал ее настоящее имя. Тот, кто хотел ее силу.

— Мы готовы, — сказала она Леве, который пристроился рядом.

Кот посмотрел на лес. Шерсть на его загривке встала дыбом. Нет, не готовы. Но выбора не было.

Ночь опустилась на столицу тяжелым, непроницаемым пологом.

В окнах кабинета канцлера не горел свет — но он не нужен был тому, кто сидел в глубоком кресле у камина. Огонь давно погас, угли остыли, превратившись в серую, мертвую золу. В комнате было темно, холодно, и в этой темноте канцлер чувствовал себя как дома.

В его руке лежал черный кристалл.

В его глубине, в черной, бесконечной толще, отражалось лицо. Влад. Инквизитор. Спящий, беззащитный, не знающий, что за ним наблюдают.

Канцлер смотрел на это лицо, и губы его растягивались в улыбке. Не той, которой он встречал гостей в своем кабинете — мягкой, отеческой, располагающей. Другой. Хищной. Голодной.

Он ждал долго. Годы. Десятилетия. Он втирался в доверие, собирал информацию, плел паутину, в которой запутались самые сильные, самые умные, самые осторожные. Он ждал, когда созреют плоды. Когда появится та, чья сила сможет открыть дверь. Когда тот, кто ему нужен, станет уязвим.

Все шло по плану.

— Скоро, — прошептал канцлер в темноту.

Голос его был тихим, но в этой тишине он звучал как приговор. В кабинете не было никого, кто мог бы услышать, но он говорил — для себя, для кристалла, для тьмы, которая сгущалась вокруг.

— Скоро ты станешь моим. Не инквизитором. Не игрушкой в чужих руках. Моим. А она… — Он провел пальцем по гладкой поверхности кристалла, и лицо Влада дрогнуло, будто от прикосновения. — Она будет смотреть. Смотреть, как ты сгораешь. Смотреть, как твоя сила переходит ко мне. Смотреть, как рушится все, что она строила.

Кристалл потемнел.

Не померк, не потускнел — именно потемнел, будто внутри него разлилась новая, более глубокая тьма. Лицо Влада исчезло, растворилось в черноте, и только где-то на самом дне, в недосягаемой глубине, теплилась крошечная искра — жизнь, надежда, страх.

Канцлер сжал кристалл в ладони.

— Ты не сможешь ее спасти, — сказал он. — Никто не сможет. Я ждал слишком долго, чтобы проиграть.

Он поднялся с кресла. Тени потянулись за ним, как привязанные, как верные псы, знающие, кто их кормит.

У окна он остановился, глядя на ночной город. Там, за стенами особняка, спали люди. Спал Влад. Спала Алиса. Никто из них не знал, что происходит здесь, в этой комнате, в этой темноте.

— Игра окончена, — тихо сказал канцлер. — Остался последний ход.

Он улыбнулся.

Кристалл в его руке пульсировал в такт сердцу.

Ночь только начиналась.

На третью ночь после возвращения Лева разбудил ее. Не мяуканьем — тихим, настойчивым рычанием, от которого волосы на затылке встали дыбом. Алиса села на постели, сжимая посох. Кот стоял на подоконнике, шерсть дыбом, хвост трубой, и смотрел в окно.

— Что там? — спросила она шепотом.

Лева обернулся. В его глазах горел зеленый огонь.

Алиса подошла к окну.

Луна висела низко, заливая двор серебром. Никого. Только тени от забора, от колодца, от поленницы. Но тени эти… они двигались. Не от ветра — сами по себе. Сгущались, расползались, снова собирались в кучу.

— Не нравится мне это, — прошептала Алиса.

Лева спрыгнул с подоконника, направился к двери. Обернулся — идешь?

Алиса накинула плащ, взяла посох, вышла.

Во дворе было тихо. Слишком тихо.

Это была не та тишина, что случается глубокой ночью, когда все живое просто спит. Это была тишина вымершего мира — такая плотная, что, казалось, воздух застыл, превратившись в ледяное стекло. Даже собаки не лаяли. Даже сверчки молчали. Ни скрипа половиц, ни шороха мышей, ни дальнего крика ночной птицы. Будто все, что дышало, затаилось, прижалось к земле и молило тьму о пощаде.

Только ветер гулял между домов, но и он был каким-то неживым — холодный, сухой, без запаха. Он не приносил с собой ни сырости с реки, ни прелой листвы из леса. Он нес только пустоту.

Тени плясали под луной.

Но они плясали неправильно. Алиса заметила это сразу — тени от домов, от забора, от столбов должны были лежать ровно, подчиняясь свету. А эти шевелились. Жили своей жизнью. Сливались, расходились, тянулись друг к другу длинными черными пальцами.

Лева бежал впереди, к воротам. Он не оглядывался, не ждал — просто шел, и в его походке было что-то от волка, идущего по следу добычи. Алиса за ним, стараясь ступать бесшумно, но каждый шаг казался ей оглушительным — хруст гравия под ногами разрывал тишину, как выстрел.

У ворот уже стоял Михай. На страже, с топором в руке.

Лицо его было бледным, но не от страха — от той особенной сосредоточенности, которая бывает у охотников, когда зверь близко. Топор он держал обеими руками, и костяшки его пальцев побелели от напряжения.