Она стояла, сжимая амулет на шее. Камень обжигал кожу. В груди горело.

— Дурак, — сказала она в пустоту.

Никто не ответил.

Лева подошел бесшумно, потерся о ноги. Теплый, живой, родной. Поднял голову, посмотрел желтыми глазами.

— Оба дураки, — поправилась Алиса.

Она погладила кота, глубоко вздохнула и пошла к выходу.

Шаги ее гулко отдавались под сводами храма, и каждый звук, казалось, говорил: «Он ушел. Он не вернется. Ты одна».

Но Алиса знала: она не одна. У нее есть Лева. Есть Лютобор. Есть Михай. Есть ее люди в Каменном Логу.

А он…

Она вышла из храма.

Солнце било в глаза, слепило, заставляло щуриться. Лютобор шагнул навстречу, увидел ее лицо — и промолчал. Только кивнул куда-то в сторону.

— Пойдем, — сказал он. — Домой.

— Домой, — эхом отозвалась Алиса.

И они пошли.

А сзади, в темноте храма, у алтаря, где горели тысячи свечей, стоял на коленях человек в черной рясе и смотрел на огонь. Губы его шевелились в беззвучной молитве.

— Прости, — шептал он. — Прости меня.

Но свечи молчали.

Вечер застал ее в одиночестве.

За окном догорал закат — багровый, тревожный, как предчувствие. Небо полыхало алым и золотым, медленно перетекая в синеву, и в этом закате было что-то от прощания. С чем? Алиса не знала.

Лютобор ушел по своим делам — что-то про встречу с нужными людьми, про информацию, про старых знакомых. Она слушала вполуха, кивала, но мысли были далеко. Михай молча тренировался с мечом во дворе — час за часом, без устали, будто хотел выбить из себя что-то, что не выбить никаким мечом. Лева дремал возле камина, свернувшись клубком, и только уши его подрагивали, когда за окном проезжала очередная повозка.

Алиса сидела у окна, поджав ноги, и смотрела на закат. В голове прокручивался разговор в храме, каждое слово, каждая пауза, каждый взгляд.

«Я не умею быть другим».

Она повторила эти слова вслух, пробуя их на вкус, как горькое лекарство.

— Я не умею быть другим, — сказала она пустоте. — А я умею?

Пустота не ответила. Только Лева приоткрыл один глаз и снова закрыл — мол, сама разбирайся.

Стук в дверь заставил ее вздрогнуть. Три удара. Коротких, решительных. Она узнала бы эту поступь из тысячи — чеканную, твердую, будто сам Влад печатал шаги по мостовой.

Алиса встала. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Подошла к двери, замерла на мгновение, прижалась лбом к дереву.

— Открой, — раздалось из-за двери. Голос глухой, но в нем слышалось то, чего она никогда раньше не слышала. — Пожалуйста.

Она открыла. На пороге стоял Влад. Не инквизитор. Не грозный служитель Двуединого. Просто мужчина — в темной рубахе, расстегнутой у ворота, в плаще, накинутом на плечи. Волосы растрепаны, под глазами тени, губы плотно сжаты. Но глаза… глаза горели.

Тем огнем, который она видела только однажды — в молельне, когда он сказал: «Вы другая».

— Можно? — спросил он тихо.

Алиса отступила. Он вошел, закрыл за собой дверь и прислонился к ней спиной, будто отрезая путь к отступлению. Себе. Ей. Им обоим. Смотрел на Алису так, будто решал — прыгнуть в пропасть или нет. Будто на краю стоял, и ветер уже толкал в спину.

— Я думал о тебе каждую минуту, — сказал он.

Голос его дрогнул на «тебе». Первый раз он сказал «ты». Не «вы», не «баронесса». Ты.

— Каждую проклятую минуту этих дней. Когда допрашивал, когда ел, когда пытался спать. Ты снилась мне. Ты была везде. В запахе дождя, в отблесках свечей, в тенях на стене.

— А утром ты уехал. — Алиса скрестила руки на груди, защищаясь. — Не попрощавшись.

— Потому что я испугался.

Она замерла.

— Ты? Испугался? — В голосе ее звучало недоверие. — Ты, инквизитор, который смотрит в глаза смерти и не моргает?

— Я никогда не боялся ничего. — Он шагнул к ней. Один шаг. Второй. — Ни пыток, ни смерти, ни врагов. А тебя — боюсь.

Алиса смотрела на него, не в силах отвести взгляд.

— Потому что ты делаешь со мной то, чего никто не делал, — продолжал Влад. — Ты ломаешь мою стену. Ту, что я строил двадцать лет. Камень за камнем. Кровью за кровью. А ты приходишь — и она рушится.

Он остановился в шаге от нее.

— А без стены я — просто человек. А человек может проиграть.

— И что? — выдохнула Алиса. — Что ты предлагаешь?

Он шагнул к ней. Еще один шаг — и между ними не осталось расстояния.

— Я предлагаю тебе проиграть вместе, — сказал он тихо. — Если уж падать — то в одну пропасть.

Он взял ее лицо в ладони. Пальцы его были горячими, чуть шершавыми, и от этого прикосновения по спине Алисы побежали мурашки.

— Прости меня. Я не умею по-другому. Но я учусь. Ради тебя.

Она смотрела в его серые глаза и видела в них то, чего не видела раньше. Уязвимость. Настоящую, неприкрытую, пугающую. Он открылся перед ней — полностью, без остатка. И если она сейчас оттолкнет, он рассыплется.

— Дурак, — сказала она. — Какой же ты дурак.

И поцеловала его сама.

Страсть

Она не помнила, как они оказались на кровати.

Были только его руки — везде, сразу, жадно. Были его губы — на шее, на плечах, на груди. Он раздевал ее торопливо, будто боялся, что она исчезнет, растает, превратится в сон. Рваные движения, сбитое дыхание, хриплый шепот ее имени.

— Искра…

Она отвечала тем же. Царапала спину, впивалась ногтями в плечи, кусала губы до крови. В ней жил голод — такой же дикий, неутолимый, как в нем. Месяцы одиночества, боли, страха — все выплескивалось сейчас, в этом безумном танце двух тел, двух душ, двух одиночеств.

Она забыла, где они, кто они, почему злилась. Осталось только его тело — горячее, сильное, родное. Его запах — дым, железо и что-то только его. Его голос — хриплый, срывающийся, шепчущий бессвязные слова.

Лева, дремавший у камина, поднял голову, посмотрел на кровать, на хозяйку, на мужчину, потом демонстративно встал, потянулся и вышел в коридор, хлопнув хвостом по двери. Мол, я этого не видел и вообще я против.

Тот, кто слушает

В соседней комнате Лютобор замер с книгой в руках. Он не читал. Просто держал раскрытый том, водя глазами по строчкам, но не понимая ни слова. Мысли были не здесь. Они были там — за стеной, где она сидела у окна и смотрела на закат.

Потом пришел этот. Лютобор услышал стук. Услышал голоса. Услышал, как дверь закрылась. И теперь он слышал.

Звуки пробивались сквозь тонкую стену — слишком явные, чтобы их не слышать, слишком интимные, чтобы не понимать. Сдерживаемые стоны, сбитое дыхание, скрип кровати.

Он отложил книгу. Закрыл глаза. Сжал кулаки так, что ногти впились в ладони.

В груди горело. Не ревность — нет. Ревность была бы проще. Это было другое. Чувство, что ты опоздал.

Он любил ее. По-настоящему. Не за магию, не за силу, не за титул. За то, как она улыбалась детям. За то, как ругалась с Михаем. За то, как сжимала посох в бою, стиснув зубы, готовая умереть, но не отступить.

А она выбрала другого. Выбрала холодного, сломанного инквизитора с глазами, полными тьмы.

Лютобор встал, подошел к окну, уперся лбом в холодное стекло. За окном была ночь — темная, беззвездная, равнодушная.

— Будь счастлива, — шепнул он в темноту. — Хотя бы ты.

В комнате за стеной все стихло. Он не лег спать. Просто стоял у окна и ждал рассвета.

Тот, кто ушел в ночь

Во дворе Михай отложил меч.

Он тренировался до изнеможения — рубящие удары, выпады, блоки. Снова и снова, пока руки не начали дрожать, а спина не покрылась потом, застывающим на холоде.

Он тоже слышал.

Не звуки — стены во дворе толще, чем в доме. Но он видел свет в окне. Видел, как пришел этот инквизитор. Видел, как закрылась дверь.

И понял.

Михай посмотрел на окна, в которых горел теплый, уютный свет, и почувствовал, как внутри что-то обрывается. Не больно — глухо, беззвучно, как падает камень в глубокий колодец.