Первая ночь

Незаметно пробравшись в подземелье, Влад остановился возле камеры, в которой находилась Мила. Девушка лежала скорчившись в уголке, ноги согнуты, голова прикрыта спутанными волосами. Серый тюремный кафель отражал слабые отблески света, делая лицо бледным и испуганным.

Сердце щемило от сострадания, когда она взглянула на брата и спокойно произнесла:

— Что будешь делать дальше?

Он осторожно сел рядом, глядя в ее глаза, такие похожие на собственные.

— Придумаем способ выбраться отсюда…

— Нет, — резко прервала она, качая головой. — Мы оба знаем, что это невозможно. Толстый помощник барона повсюду расставил ловушки. Как только появится намек на побег, начнутся проверки, аресты, расследования. Нас погубят всех разом.

— Я инквизитор.

— Ты — часть системы, Влад. А система работает на них.

Он хотел возразить, но не мог. Потому что знал — она права.

— Три дня, — сказал он. — Дай мне три дня. Терпи. Отвечай то, что я тебе скажу. Я постараюсь сделать так, чтобы было не больно.

Она усмехнулась. Усмешка вышла кривой, горькой.

— Не больно? Влад, меня уже сломали. До того, как сюда привезли. Те трое в лесу… — она замолчала, отвернулась.

У него сжались кулаки так, что ногти впились в ладони.

— Кто?

— Не знаю. Люди Рутгера. Искали что-то. Про какую-то силу спрашивали. Про хранителей. Я не знала, не понимала, о чем они. Они не поверили.

Влад молчал. Внутри все кипело.

— Я убью их, — сказал он тихо.

— Сначала спаси меня, — ответила она. — А потом убивай кого хочешь.

От бессилия Влад опустил голову, чувствуя тяжесть поражения.

Второй день

Каждые шаги приближали роковую развязку. Новый свидетель — крестьянин с грубыми руками и дикими глазами — утверждал, что собственными ушами слышал голос Милы, произносящей заклинание. Влад понимал, что подобные свидетельства делаются ради денег и поддержки барона, но изменить положение вещей не мог.

Вечером того же дня Влад встретился с новым союзником — старым знакомым, работавшим охранником тюрьмы. Мужчина выглядел обеспокоенно, нервничал, явно сомневаясь в правильности решения поддержать дело инквизитора. Из разговора стало ясно, что поддержка останется пустой надеждой: толпа врагов выросла сильнее, действуя организованно и агрессивно.

Третий день

Наступил переломный момент. Последний шанс обратиться к суду был исчерпан. Наблюдатель Рутгера буквально следовал за братом неотступно, подобно назойливой мухе, проникающей сквозь любые щели.

К вечеру Владислав оказался перед неразрешимой задачей: подписывать приговор или рисковать собственным положением, жизнью. Внутренняя борьба достигла пика, сомнения разрывали душу пополам.

Наконец, решившись, он взялся за перо, погруженное в чернила. Медленно, едва заметно дрожащими пальцами, вывел первые строки документа, осуждавшего собственную сестру на смерть.

Горечь сожалений заполнила сердце, наполняющее каждую вену ледяной болью утраты. Решение принято окончательно и бесповоротно.

Заключительные слова были написаны кровью его сердца:

«Пусть завтра на рассвете начнется публичное сожжение ведьмы». Перо в его руке дрожало, когда он выводил буквы.

В воздухе висел тяжелый вздох страдания, навсегда отпечатавшийся в памяти, как клеймо позора. Казнь станет финальным аккордом трагедии, принесенной семьей человеку, потерявшему право называться братом. Кровь Милы будет на его руках. Навсегда.

Перед казнью он спустился в подвал в последний раз.

Она сидела на соломе, прислонившись к стене. Увидела его — и улыбнулась.

— Не получилось? — спросила тихо.

— Не получилось, — голос его сел. — Прости.

— Ты не виноват, Влад. Ты пытался.

— Я инквизитор. Я должен был…

— Ты должен был жить, — перебила она. — Ты должен был остаться, чтобы потом найти их. Всех. Того, кто это сделал. Тех, кто подставил. Ты сделаешь это?

— Клянусь, — выдохнул он.

— Тогда иди. И смотри, как буду гореть. Чтобы запомнить. Чтобы не забыть. Чтобы ненависть не остыла.

Он смотрел на нее. На ее разбитое лицо, на синяки, на заплывший глаз. На ту, кого он не смог защитить.

— Мила…

— Иди, Влад. Я уже там, где мне не страшно.

Огонь взвился высоко, поднимаясь к небу, становясь единственным ярким пятном на сумрачном горизонте и воздух, казалось, зашипел от жара.

Инквизитор обязан стоять впереди толпы, наблюдать своими глазами, как исполнение приговора достигает апофеоза. Обязан встречаться взглядом с осужденной, удерживая чувство внутреннего трепета. Ни один мускул не должен дрогнуть на лице, когда пламя поднимается все выше.

Именно так стоял Влад, неподвижно, неподвижно смотря в глаза той, кого любил больше жизни.

Чернота дыма заволокла пространство, воздух наполнился запахом паленой плоти, жар обжигал кожу, смешиваясь с каплями холодного пота, стекающими по лбу.

Она смотрела на него.

Последним, последним своим дыханием. Сквозь облака огня, пыли и смрада она протягивала руку к брату, сохраняя странную, жуткую улыбку, полную прощения и печальной любви.

Влад чувствовал, как мышцы сжимаются, грудь сдавливает волнение, дыхание перехватывается от невозможности прекратить происходящее.

А потом огонь коснулся лица девушки, стерев красоту нежных черт, превратив ее в живую мумию, покрытую багровыми волдырями и пузырями. Губы раскрылись в последнем крике, полный невыносимой боли и непонимания.

Влад услышал этот крик — каждую ноту, каждую дрожь в голосе, каждый вздох, прерывающийся на грани между болью и яростью. Этот крик въелся в него навсегда, как штамп, который не стереть. Ему снится он до конца жизни: ночь за ночью, как холодный нож в стороне сна, как искры, что не гаснут.

Каждая нотка, резонируя в груди, прошла через его тело раскаленным железом, просверлив уши, проникнув в мозг, закрепляясь навсегда в сознании. Этот крик станет визитной карточкой кошмара, преследуя его долгие годы.

Спустя секунды тишины прозвучал последний, глухой вскрик, завершающий муку.

Затем тело покорежилось, съежилось, покрылось слоем угля, рассыпавшись мелким порошком на ветру.

Люди постепенно расходились, растворяясь в темноте улиц, торопясь забыть увиденное, спрятаться от реальности, растворившейся в облаках едкого дыма.

Только Влад остался стоять посреди площади, неподвижно уставившись на небольшой холмик черного пепла, ставший символом потерянной надежды. Он стоял, смотрел на пепел и на то, как ветер разносит тлеющие искры по площади.

Рядом послышался негромкий голос:

— Отличная работа, господин инквизитор. Барону понравится ваше усердие.

Шепот скользнул вдоль спины, вызывая тошнотворное чувство омерзения. Желание обернуться и вонзить кинжал в горло наглеца охватывало сознанием, но лицо оставалось невозмутимо спокойным.

Он чуть наклонил голову в знак согласия.

Только напряженность рук выдавала внутренний шторм, скрываемый под маской профессионализма. Белый мрамор костяшек говорил громче любых слов, напряжение мышц отзывалось каждой жилкой, напрягшейся от ярости.

Тогда, в эту секунду, рождалась новая эмоция — глубокое, холодное, расчетливое чувство ненависти. Оно забродило, зарождалось глубоко внутри, расширялось, растекаясь горячей лавой по сосудам, пропитывая сознание сладковатым вкусом мести.

Сегодня он потерял сестру. Сегодня он приобрел врага, которому обязательно придется заплатить по счету.

Ночью он упал на колени в своей келье.

Не перед алтарем — перед стеной. Просто рухнул, прижался лбом к холодному камню и завыл. Как зверь. Как раненый волк. Как человек, у которого только что оторвали половину души.

Он зажимал рот рукой, чтобы никто не слышал. Инквизитор не имеет права быть слабым.

Он выл в темноту, и темнота слушала.

А потом встал, умылся ледяной водой и лег спать.