— Хорошо, — сказала она после долгой паузы. — Допустим, я соглашусь. Каковы будут мои обязательства?

— Периодически приезжать в столицу. — Канцлер загнул палец. — Делиться информацией о том, что происходит на севере. Иногда… выполнять небольшие поручения.

— Например?

— Например, встретиться с одним человеком. Поговорить. Передать кое-что. — Он улыбнулся. — Вы умеете располагать к себе людей, баронесса. Это редкий дар. Я хочу его использовать.

— А мои люди? Мое поместье?

— Останутся при вас. Полная автономия. Я не лезу в ваши дела. Вы не лезете в мои. Но когда нужно — мы друг другу помогаем.

Золотая клетка. Красивая, удобная, но клетка.

Алиса задумалась. В голове прокручивались варианты. Отказаться — значит остаться одной против Ордена. Согласиться — стать пешкой в чужой игре.

Но пешка может стать ферзем.

— Я подумаю, — сказала она, поднимаясь. — Это слишком серьезное решение, чтобы принимать его сразу.

Канцлер тоже встал. В его глазах не было разочарования — только уважение.

— Разумно. — Он кивнул. — Думайте. Но не слишком долго. Время не ждет.

Он проводил ее до двери. У самого порога остановил легким прикосновением к локтю.

— И еще, баронесса. — Голос его стал тише, почти доверительным. — Ваш друг, инквизитор, очень вас ждет. Он в храме Двуединого. Думаю, вы найдете его, если захотите.

Алиса ничего не ответила. Только кивнула — благодарно, но сдержанно.

На выходе Лютобор ждал ее, прислонившись к колонне. Увидел — шагнул навстречу.

— Ну?

— Ну, — ответила Алиса, спускаясь по ступеням. — Первый ход сделан. Теперь думаем дальше.

— Ты согласилась?

— Я не отказалась. — Она обернулась, посмотрела на окна кабинета, за которыми угадывалась фигура канцлера. — Это разные вещи.

Лютобор шел рядом, молчал, но она чувствовала его напряжение.

— Ты боишься, что я влезу в это слишком глубоко? — спросила она.

— Я боюсь, что ты влезешь туда, откуда не смогу тебя вытащить.

— Не лезь, — усмехнулась Алиса. — Сама вылезу.

Они вышли на улицу. Дождь кончился, и сквозь тучи пробивалось солнце — робкое, бледное, но настоящее. Лужи на мостовой засверкали, заискрились, заиграли.

— Красиво, — сказала Алиса, глядя на небо. — Даже после бури бывает солнце.

Лютобор посмотрел на нее долгим, тяжелым взглядом.

— Ты странная, — сказал он.

— Я знаю.

Они пошли к карете. Лева бежал впереди, задрав хвост трубой, довольный, что дождь кончился.

А впереди, где-то в сердце города, за стенами храма Двуединого, ждал Влад.

И Алиса знала: эта встреча изменит все.

Храм Двуединого встретил Алису тишиной и холодом.

Не тем холодом, что снаружи — зимним, злым, с которым можно бороться теплым плащом и быстрым шагом. Это был другой холод. Внутренний. Тот, что исходит от камня, который веками впитывал людские молитвы, слезы, надежды и — предательства.

Высокие своды уходили в темноту, теряясь где-то там, где даже свет свечей не мог достать. Росписи на стенах — лики святых, сцены из Писания, крылатые стражи с мечами — казались размытыми, нереальными, будто смотрели из другого мира. Горели свечи. Сотни, тысячи маленьких огоньков, мерцающих в полумраке, отражающихся в золоте алтаря, дрожащих на грани света и тьмы.

Пахло ладаном — густо, сладко, тяжело. Воском. И еще чем-то древним, что сжимало сердце и заставляло дышать реже, глубже, осторожнее.

Алиса пришла одна.

Лютобор остался снаружи. «На стреме», как он сказал, но Алиса знала — ему просто не хотелось заходить в храм, где его брат когда-то венчался с той, другой Искрой. Где началась история, закончившаяся смертью и пеплом. Михай ждал у входа, прислонившись к колонне, положив руку на меч — на всякий случай. Лева, конечно, увязался, но сейчас сидел у дверей, прикрыв глаза, и только кончик его хвоста подрагивал, выдавая, что кот не спит, а просто делает вид.

Алиса прошла вглубь.

Шаги ее гулко отдавались под сводами, и каждый звук, казалось, множился, уходил в темноту и возвращался эхом — обвиняющим, тяжелым. Она сжимала в руке амулет под платьем. Камень был теплым. Почти горячим.

Она знала, кто ее ждет.

Чувствовала это кожей, как чувствовала приближение грозы. Как чувствовала опасность за спиной. Как чувствовала ложь.

У алтаря, в золотом сиянии свечей, стояла темная фигура.

Влад.

Он был в официальной рясе инквизитора — черной, с серебряной вышивкой, с тяжелым знаком Двуединого на груди. Ряса сидела идеально, подчеркивая широкие плечи, узкую талию, ту особую стать, которая бывает только у людей, привыкших к власти. Лицо его было спокойным. Слишком спокойным.

Маска.

Алиса узнала бы эту маску из тысячи. Она сама носила такую годами, когда нужно было улыбаться невыносимым гостям, когда хотелось плакать от усталости, когда внутри все кипело, а снаружи — ледяное спокойствие.

— Баронесса, — кивнул он. Голос его звучал ровно, холодно, официально. — Рад вас видеть.

Внутри Алисы что-то оборвалось.

Баронесса. Не Искра. Не «ты». Баронесса.

Она почувствовала, как злость закипает в груди — горячая, обжигающая, почти такая же, как тот синий огонь, что горел в посохе. Руки сжались в кулаки, но она заставила себя разжать пальцы. Не здесь. Не сейчас.

— Взаимно, — ответила она таким же тоном. Ледяным, официальным, чужим. — Вы хотели меня видеть?

— Канцлер сказал, что вы в городе. — Он не сделал ни шага навстречу. Стоял, отделенный от нее несколькими метрами каменного пола, и эти метры казались пропастью. — Я решил… удостовериться, что с вами все в порядке.

— Удостовериться?

Алиса усмехнулась. Усмешка вышла злой, горькой, режущей.

— Через неделю после того, как сбежали, не попрощавшись?

В его глазах мелькнуло что-то — тень, отблеск, искра. Но маска тут же вернулась на место.

— Я не сбегал. У меня были дела.

— Дела, — повторила она, смакуя слово, будто яд. — Конечно. У инквизитора всегда дела. Допросы, казни, расследования. Очень важные дела. Важнее, чем…

Она осеклась. Не договорила. Не могла.

Влад смотрел на нее немигающим взглядом. В глазах его не было ни капли раскаяния. Ни тени той теплоты, что она видела в молельне. Ни намека на то, что между ними что-то было.

— Вы злитесь, — сказал он спокойно. — Это понятно.

— Понятно? — Алиса шагнула вперед. — Тебе понятно?

— Но я не умею прощаться. — Он не отступил. Даже не дрогнул. — И не умею быть нежным по утрам. Если вы ждали от меня другого — простите, разочарую.

Опять «вы».

Словно той ночи не было. Словно не было его рук, его губ, его шепота в темноте. Словно она ему никто.

Алиса шагнула к нему. Ближе. Еще ближе. Теперь их разделял только шаг — и пропасть, которую он вырыл между ними.

— Я не ждала от тебя ничего, — сказала она тихо. Голос дрожал, но она не дала ему сорваться. — Кроме одного. Чтобы ты был честен.

Тишина. Свечи дрожали. Где-то в темноте скрипнула половица.

— Если ты уезжаешь — скажи. — Она чеканила каждое слово, будто вырезала на камне. — Если возвращаешься — тоже. Я не умею читать мысли, Влад. Даже с этим посохом. Даже с этой силой. Я не умею залезать людям в головы. Я умею только верить.

Она смотрела на него, и в глазах ее стояли слезы, которые она не позволяла себе пролить.

— А ты… ты взял мою веру и ушел с ней, не попрощавшись.

Влад молчал.

Долго. Очень долго.

Алиса видела, как на его лице борются маска и что-то живое, настоящее, глубоко запрятанное. Как дрогнули губы. Как сжались челюсти. Как побелели костяшки на сжатых кулаках.

— Я не умею, — сказал он наконец. Голос его сел, стал хриплым, чужим. — Прости. Я не умею быть другим.

Он развернулся.

И ушел.

Черная ряса растворилась в темноте, шаги стихли, и Алиса осталась одна у алтаря, под золотым сиянием свечей, под холодными взглядами святых с росписей.