— Ты отказался.

— Не знаю, — покачал он головой. — Я просто… проснулся. Или меня разбудили. Не помню.

Он снова посмотрел в провал.

— Он там. Я чувствую.

Алиса шагнула вперед, к черной дыре в земле. Посох в ее руках нагрелся, засветился слабым синим светом, предупреждая. Она чувствовала, как оттуда, из глубины, тянет силу — древнюю, чужую, голодную.

Но Лева загородил ей дорогу. Он вырос перед ней, огромный, серый, с горящими зелеными глазами. Из горла его вырывалось рычание — низкое, протяжное, неотвратимое. Он не угрожал. Он приказывал.

— Нельзя, — сказала Алиса, и сама не поняла — коту или себе.

Кот перестал рычать, но не отошел. Стоял, глядя на нее своими зелеными глазами, и в этом взгляде было столько, сколько она не могла прочесть до конца. Предупреждение. Страх. Надежду.

— А когда? — спросил Лютобор. — Когда можно будет?

— Когда будем готовы. — Алиса опустила посох, и свет в нем погас. — Не сейчас. Не сегодня. Нам нужно знать больше. Нужно понять, что там, внизу. Нужно… быть сильнее.

Она отошла от провала, подошла к камням.

Они были покрыты письменами. Древними, стертыми временем, почти нечитаемыми. Но некоторые знаки она узнала. Те же, что на посохе. Те же, что на шраме Лютобора. Те же, что она видела во сне — на менгирах, где горел синий огонь, и стояли хранители в белом и черном.

— Это место старше, чем Орден, — сказала она. — Старше канцлера. Старше всех нас.

— Что там, внизу? — спросил Лютобор.

— Тьма. Или то, что ее породило. — Алиса провела рукой по шершавому камню, и под пальцами ее письмена вдруг засветились — слабо, на миг, но она успела прочесть. — Здесь было капище Двуединого. В самом начале. До храмов, до жрецов, до всего. Сюда приходили первые люди. Сюда спускались, чтобы встретиться с Тьмой. И со Светом. Здесь они учились выбирать.

— А потом?

— Потом построили храмы. Забыли. Или испугались.

Лютобор подошел, встал рядом. Они смотрели на камни, на черный провал, на лес, который замер, притаился, слушал.

— Мы спустимся туда? — спросил он. — Когда-нибудь?

— Когда-нибудь, — кивнула Алиса. — Но не сегодня.

Лева, перестав рычать, подошел к одному из камней. Он был здесь меньше других, почти у самой земли, и мох на нем был свежим, зеленым, не похожим на тот, что покрывал остальные. Кот лизнул камень. Потом поднял голову и завыл. Долго. Тоскливо. Как по ушедшим.

Звук разнесся по лесу, прошел сквозь деревья, над поляной, над провалом. И где-то вдалеке, в самой глубине леса, ему ответили. Не эхо — другие голоса. Такие же тоскливые. Такие же древние.

Алиса почувствовала, как по спине побежал холодок.

— Нам пора, — сказал Лютобор. — Скоро темно.

Они пошли назад, к деревне. Алиса обернулась только раз. Камни стояли на поляне, как стражи, как могильщики, как память о том, что было до. Черный провал в центре дышал.

Лева бежал впереди, не оглядываясь. Он знал. Он все знал. И ждал.

Они вернулись в деревню, когда солнце уже клонилось к закату.

Длинные тени тянулись от домов к лесу, будто указывая пальцами на то, что осталось за спиной. Небо над Каменным Логом было чистым — ни облачка, ни дымка, только багровый, почти кровавый свет разливался по горизонту. Алиса смотрела на него и чувствовала, как внутри затихает тяжесть, оседает где-то под ребрами, ждет своего часа.

Люди встречали их с тревогой. Это не было обычным деревенским любопытством — когда возвращаются свои, а на лицах только радость. Здесь была тревога. Глубокая, въевшаяся в лица, в морщины, в сжатые губы.

Флора стояла у калитки, теребя край платка. Увидев Лютобора, сразу подхватила его под руку, повела в дом, причитая, охая, не давая сказать и слова. Лютобор только рукой махнул — мол, не надо, я сам, — но она не слушала. Увела.

Спиридон молча забрал арбалет. Он не спрашивал, где были, что видели. Просто взял оружие, проверил тетиву, кивнул и ушел в кузницу. Там уже горел огонь — он всегда горел по ночам, с тех пор как они вернулись из столицы. Спиридон ковал что-то, чего никто не видел, и никому не говорил.

Пахом крякнул, почесал затылок, посмотрел на лес, на Алису, снова на лес. Хотел спросить, но не спросил. Только махнул рукой и побрел к своим, наказав бабам греть ужин.

Алиса шла по улице, и люди расступались перед ней. Не из страха — из какого-то странного, почтительного понимания. Они чувствовали, что она изменилась. Что она видела то, чего не должны видеть обычные люди. Что она несет в себе что-то, чему нет названия, но что уже здесь, среди них, дышит одним с ними воздухом.

Влад ждал у ворот. Он стоял, прислонившись к столбу, и смотрел, как она идет. Не торопился, не спрашивал. Просто ждал. В свете заката лицо его казалось вырезанным из темного дерева — резкое, красивое, чужое. Но глаза были свои. Те самые, в которых она тонула.

— Ну? — спросил он, когда она поравнялась с ним.

Голос его был ровным, спокойным, но она чувствовала напряжение. Он ждал ответа. Ждал правды. Имел ли он право на нее? Она не знала. Но дала.

— Мы нашли капище, — сказала она. — Место, где держат Тьму. Или где она родилась. Не знаю точно. Камни там старые, старше всех нас. И в центре — провал. Черный. Он дышит.

Влад слушал, не перебивая. Только сжал губы.

— И что там? — спросил он.

— Там то, что нам нужно. — Она смотрела на него, и в голове ее звучали слова, которые она не могла сказать.Там твоя тьма. Там то, что живет в тебе. То, что ты не знаешь, но чувствуешь каждую ночь. То, что сделает тебя чудовищем, если я не успею.— И то, что нас убьет, если мы не будем готовы.

Влад смотрел на нее долго. Так долго, что закат почти догорел, а багровый свет сменился сумеречной синью. Он смотрел на нее, и в его глазах была та самая уязвимость, которую она видела на вышке. Та, которую он никому не показывал. Та, которую он прятал за маской инквизитора, за холодностью, за молчанием.

— Ты пойдешь туда? — спросил он.

— Когда придет время — да.

— Я с тобой.

Она знала. С того самого момента, как он сказал на вышке: «Вернись». Он пойдет. Куда угодно. В любую тьму. Потому что не мог иначе. Потому что любил. Потому что не знал, что тьма — внутри него.

Они стояли у ворот, глядя на закат. Лева, снова кот, свернувшийся клубком после всех своих волчьих превращений, сидел между ними и мурлыкал. Урчание его было глубоким, ровным, успокаивающим. Оно напоминало, что есть вещи, которые не меняются. Кот. Дом. Тепло.

— Я устал, — сказал Влад. — Не от дороги. От… всего. От того, что не знаю, что со мной происходит. От того, что боюсь. От того, что не могу это контролировать.

Алиса взяла его за руку. Пальцы его были холодными, но она знала — это не тьма. Это просто усталость. Просто страх. Просто человек, который слишком долго носил в себе то, с чем не мог справиться.

— Мы справимся, — сказала она. — Вместе.

— А если нет?

— Будет да.

Он не ответил. Только сжал ее ладонь. Внизу, у их ног, Лева мурлыкал громче.

Война приближалась. Алиса чувствовала ее дыхание в каждом порыве ветра, в каждой тени, которая удлинялась, в каждом звуке, который затихал. Но сейчас, в этот миг, они были вместе. Она, Влад, Лева, их люди, их дом.

Завтра будет новый день. И новые битвы. Но сегодня — они были вместе.

Они пришли на третью ночь после возвращения.

Три дня Алиса ждала. Три дня вслушивалась в тишину, вглядывалась в лес, проверяла караулы. Три дня люди работали как одержимые — укрепляли ворота, точили оружие, варили смолу. Женщины таскали воду к стенам, дети прятались в погребах, старики молились Двуединому.

Три дня тишины. Три дня предчувствия.

На третью ночь Алиса не спала.

Она сидела у окна в верхней комнате башни, поджав ноги, и смотрела на луну. Луна была полной, круглой, холодной — она висела над лесом, как бельмо на больном глазу, и в ее свете деревья казались призрачными, ненастоящими, сотканными из лунной пыли и древних снов.