Он усмехнулся.

— Ты думаешь, я ошибся? Думаешь, Владыка — не канцлер?

— Я думаю, что правда может быть сложнее, чем кажется.

Лютобор смотрел на нее долго. Потом кивнул.

— Тогда пойдем и узнаем правду. Вместе.

Вечером Алиса поднялась на дозорную вышку.

Дерево было старым, теплым от дневного солнца, и ступени вели вверх, к небу, которое уже начинало розоветь. Она шла медленно, чувствуя, как с каждым шагом тяжелеют ноги. Не от усталости — от того, что знала. Знала, кого увидит наверху. Знала, что скажет. Знала, что должна сделать.

Влад уже был там.

Он стоял, прислонившись к перилам, и смотрел на закат. Плечи его были напряжены, руки сжимали дерево так, что костяшки побелели. Он не обернулся на ее шаги — она знала, что он чувствует ее присутствие, как чувствовала она его.

Алиса остановилась в шаге от него, глядя на его спину. На плащ, развевающийся на ветру. На волосы, которые ветер трепал, делая их темными, чужими. Она смотрела и думала:внутри него живет тьма. Он не знает. Он думает, это наказание. Он думает, это боль за сестру. А это — оно. Чудовище, которое ждет. Которое хочет вырваться. Которое убьет его, если она не сможет его спасти.

— Ты будешь меня отговаривать? — спросила она, становясь рядом.

Она знала ответ. Знала еще до того, как спросила. Но ей нужно было услышать его голос. Нужно было понять, что он чувствует сейчас, когда тьма внутри него, возможно, уже шепчет, уже тянет свои нити.

Влад повернулся к ней. В глазах его был закат — красный, багровый, тревожный. Но под этим закатом, в самой глубине, она увидела то, что искала. Его. Настоящего. Того, кто борется, сам не зная с чем. Того, кто боится, сам не зная чего.

— Бесполезно, — сказал он. И в голосе его не было горечи — была усталость. Усталость человека, который уже давно перестал спорить с судьбой. — Ты все равно пойдешь.

— Тогда зачем ты здесь?

Алиса знала зачем. Но ей нужно было, чтобы он сказал. Чтобы она услышала. Чтобы запомнила его голос таким — живым, дрожащим, человеческим. На случай, если она не вернется.

Влад взял ее за руку. Пальцы его были холодными — она чувствовала это всегда, но сейчас этот холод показался ей знаком чего-то большего. Тьма. Она уже в нем. Она уже меняет его. Но он еще здесь. Он еще борется.

— Чтобы сказать, что я боюсь, — сказал он тихо. — Не за себя. За тебя.

Он посмотрел на нее. И в его глазах, в этом взгляде, который она знала так хорошо, она увидела то, чего не видела раньше. Уязвимость. Почти детскую. Беззащитность человека, который потерял все и боится потерять последнее.

— Я знаю, что ты сильная, — продолжал он. — Я знаю, что у тебя есть сила, которой нет ни у кого. Но я боюсь, что однажды этой силы не хватит. Или что я не смогу тебя защитить.

Ты не сможешь, — подумала Алиса. — Потому что тьма, от которой ты хочешь меня защитить, — внутри тебя. Потому что ты сам станешь моим врагом, если я не успею. Потому что время уходит.

Она не сказала этого. Она сжала его руку, чувствуя, как холод перетекает в ее пальцы, и улыбнулась. Улыбка вышла теплой, хотя внутри все сжималось.

— Пообещай мне кое-что, — сказал он.

— Что?

— Вернись.

Слово упало в тишину, как камень в глубокий колодец. Алиса смотрела в его глаза и видела в них не тьму — надежду. Отчаянную, почти молитвенную. Он верил в нее. Он верил, что она вернется. Он не знал, что она может уйти туда, откуда не возвращаются. Не знал, что враг, которого она должна победить, — это он сам.

— Вернусь, — сказала она.

И соврала. Потому что не знала. Потому что никто не знал.

Влад притянул ее к себе. Поцеловал в лоб — нежно, бережно, будто боялся сломать. Крепко обнял, прижал к себе, и Алиса почувствовала, как бьется его сердце — часто, громко, испуганно. Она закрыла глаза, вдохнула его запах — дым, железо, ладан. Запомнила. Навсегда.

— Я люблю тебя, — шепнул он. — Ты знаешь?

— Знаю, — ответила она. — И я тебя.

Она хотела сказать больше. Хотела сказать: «Борись. Не сдавайся. Даже когда я не рядом. Даже когда тебе покажется, что все кончено. Борись. Ради нас». Но не сказала. Не могла. Слова застряли в горле, потому что если бы она их сказала, то разрыдалась бы. А плакать сейчас нельзя.

Внизу, у подножия вышки, завыл Лева.

По-волчьи. Страшно. Предупреждая.

Алиса отстранилась, посмотрела вниз. Тени сгущались в лесу. Они ждали. Они всегда ждали.

— Мне пора, — сказала она.

Влад кивнул. Не спросил куда. Не попросил остаться. Просто стоял и смотрел, как она уходит.

Алиса спустилась по лестнице, чувствуя его взгляд на затылке. Она не оборачивалась. Если бы обернулась — не ушла бы.

Лева ждал внизу. Глаза его горели зеленым, и в этом свете было все — и обещание, и угроза, и надежда.

— Пойдем, — сказала Алиса.

Они пошли к лесу. К теням. Ко Тьме. К тому, кто ждал. А Влад стоял на вышке и смотрел ей вслед. И не знал, что враг, которого она идет побеждать, — это он.

Рассвет застал их у околицы.

Алиса — в дорожном плаще, с посохом в руке. Лютобор — с мечом и арбалетом за спиной, бледный, но решительный. Лева — огромным серым волком, который сидел у ее ног и смотрел в лес немигающим зеленым взглядом.

Позади — вся деревня. Флора охала, Пахом кряхтел, Спиридон хмурился. Михай стоял чуть поодаль, сжимая топор. Влад — у ворот, с лицом, похожим на маску.

— Вернемся, — сказала Алиса.

— Вернетесь, — кивнул Влад.

Она хотела добавить что-то еще, но Лютобор тронул ее за плечо:

— Пора.

Лева сорвался с места, и они пошли следом. Лес встретил их тишиной. Не той утренней, когда просыпаются птицы и ветер шелестит в ветвях, — мертвой, давящей, как перед грозой. Трава под ногами была примята, кусты поломаны, будто здесь прошло стадо.

— Следы, — сказал Лютобор, указывая на землю.

Алиса присела. Те же странные следы, что и в прошлый раз — не звериные, не человеческие. Цепи? Или что-то, что волочилось по земле?

— Тени, — ответила она. — Их следы.

Лева бежал впереди, низко пригнувшись к земле, и Алиса видела, как напряжены его мышцы под серой шерстью. Он чуял что-то, чего они не чувствовали.

— Сколько их? — спросил Лютобор.

— Много, — ответила Алиса, не зная, откуда знает. — Но они не нападут днем. Они ждут темноты.

— Тогда у нас есть время.

Они пошли дальше. Капище нашли к полудню.

Лес расступился внезапно, будто нехотя, открывая поляну, которой не должно было здесь быть. Старые камни, поросшие мхом, стояли кругом — неровным, но правильным кольцом, которое не создала природа. Они были огромными, выше человеческого роста, и на них, в серой толще векового камня, угадывались лица. Не высеченные — проступившие сквозь время, будто сами камни помнили тех, кто когда-то приходил сюда с дарами и молитвами.

В центре кольца зиял черный провал.

Он не был похож на вход в пещеру или на старый колодец. Он был… неправильным. Края его оплывали, как воск свечи, и казалось, что земля вокруг него дышит — медленно, тяжело, со всхлипом. Оттуда тянуло холодом, но не тем, что бывает зимой в лесу. Другим. Древним. Злым. Живым.

Алиса чувствовала это кожей, каждой клеткой. Там, внизу, что-то было. Что-то, что ждало.

— Здесь, — сказал Лютобор. Голос его звучал глухо, будто он говорил из другого мира.

— Ты помнишь?

Он стоял на краю провала, и лицо его было бледным, каким-то чужим. Алиса видела, как дрожат его руки, как напряжены плечи. Он вспоминал. И это воспоминание было страшнее любой битвы.

— Смутно. — Он провел рукой по лицу, будто стирая невидимую паутину. — Как сон. Но тяжелый. Липкий. Я помню тьму. И холод. И голос, который говорил со мной.

— Что он говорил?

— Что я могу спасти тебя. Что могу быть с тобой. Что могу стать сильнее. — Он повернулся к ней. — Он предлагал мне Тьму. Как дар. Как награду. Как единственный выход.