Впереди, на гнедом жеребце, ехал Влад.

Он был молчалив всю дорогу — даже больше обычного. Смотрел вперед, на дорогу, и Алиса видела только его спину — прямую, напряженную, как струна, которая вот-вот лопнет. Ветер трепал его волосы, плащ развевался за плечами, и в этом силуэте было что-то отчаянное, почти обреченное.

Она натянула поводья, поравнялась с ним.

— Ты чего?

Он повернулся к ней. Глаза его были темными, но не от Тьмы — от усталости. Той особенной усталости, которая не проходит после сна, которая живет в костях, в крови, в каждой клетке. Алиса видела такие глаза у людей, которые слишком долго носили в себе тяжелый груз. Но что он носил в себе?

— Я боюсь, — сказал он тихо. Так тихо, что она едва расслышала сквозь свист ветра.

— Чего?

Он молчал долго. Так долго, что Алиса уже решила — не ответит. Но он ответил. Слова падали тяжело, будто он выталкивал их из себя, из самой глубины.

— Что однажды проснусь и не узнаю себя. Или тебя. Или… — он замолчал, сжав челюсти так, что желваки заходили под кожей.

Алиса смотрела на него, и сердце ее сжималось от боли. Не своей — его. Она видела, как он борется. С чем-то, чего не понимает, чего не может назвать, но чувствует каждую минуту, каждый миг.

— Это пройдет, — сказала она. — Все пройдет.

— Ты не понимаешь. — Он отвернулся, уставился на дорогу. Голос его стал глухим, чужим. — Я чувствую это внутри. Как что-то… просыпается.

— Что?

— Не знаю. — Он провел рукой по лицу, будто пытался стереть с него невидимую маску. — Иногда я теряю время. Часы, дни. Провалы в памяти. Прихожу в себя и не помню, что делал. Где был. Кого… — он запнулся. — Кого видел.

Алиса молчала, чувствуя, как по спине бежит холодок.

— А еще сны, — продолжал Влад. Голос его стал тише, почти шепотом. — Мне снятся вещи… ужасные вещи. Я делаю их. Своими руками. А просыпаюсь и не знаю — было это или нет.

— Влад…

— Я думал, это наказание, — сказал он. — За сестру. За то, что не смог ее спасти. За то, что смотрел, как она горит, и ничего не сделал. Я думал, если я буду хорошим, если буду делать все правильно, если буду защищать невиновных — это пройдет.

Он повернулся к ней. В глазах его не было слез — он давно разучился плакать, но была такая боль, что у Алисы перехватило дыхание.

— Не проходит, — сказал он. — Оно становится сильнее. С каждым днем. С каждым часом. Я боюсь, Алиса. Я никогда не боялся ничего. А теперь боюсь. Боюсь, что однажды проснусь и не узнаю тебя. Или узнаю — но буду смотреть чужими глазами.

Она взяла его за руку. Ладонь его была холодной, но пальцы сжались в ответ — сильно, почти до боли, будто он держался за нее, как за последнюю опору.

— Ты не один, — сказала она. — Запомни это. Ты не один.

— А если я стану тем, кого ты не сможешь любить? — спросил он. — Если я стану чудовищем?

— Ты не станешь.

— Откуда ты знаешь?

Алиса посмотрела на него. Ветер трепал ее волосы, солнце поднималось из-за горизонта, золотя верхушки деревьев, и в этом свете его лицо казалось высеченным из камня — резкое, красивое, но такое усталое.

— Потому что чудовища не боятся стать чудовищами, — сказала она. — Они не мучаются, не сомневаются, не спрашивают. А ты — боишься. Ты мучаешься. Ты сомневаешься. Это значит, что ты — человек. И что бы ни жило внутри тебя — ты сильнее.

Влад смотрел на нее долгим, тяжелым взглядом. В глазах его что-то дрогнуло — что-то, что он прятал очень долго. Страх? Надежду? Слабость?

— Откуда ты знаешь? — повторил он, но теперь в голосе не было боли — было удивление.

— Потому что я тоже боюсь, — ответила она. — Каждый день. Каждый час. Боюсь, что не справлюсь, что подведу, что потеряю тех, кто мне дорог. Но я не сдаюсь. И ты не сдавайся.

Она сжала его руку.

— Мы вместе. Что бы ни случилось — вместе.

Влад молчал. Потом, медленно, неуверенно, сжал ее пальцы в ответ.

— Вместе, — повторил он.

Где-то в карете заворочался Лютобор. Лева поднял голову, посмотрел на них своими зелеными глазами, и в этом взгляде было что-то — то ли одобрение, то ли предостережение.

Дорога уходила вперед, к Каменному Логу, к дому, к новой жизни. Или к новой битве — они не знали.

Но они были вместе.

А в столице, в темном кабинете, канцлер сидел у окна и смотрел вслед удаляющейся карете. Кристалл в его руке пульсировал, и в его глубине, в черной толще, лицо Влада становилось все бледнее, все прозрачнее, будто таяло.

— Любовь, — прошептал канцлер. — Ты думаешь, это спасет тебя? Ты думаешь, это сильнее Тьмы?

Он усмехнулся.

— Подожди. Скоро ты увидишь. Скоро ты поймешь, что любовь — это только слабость. А слабость — это смерть.

Кристалл потемнел. Канцлер улыбнулся.

Партия продолжалась.

К ночи добрались до того самого трактира.

Хозяин узнал их, засуетился, велел готовить комнаты и ужин. Троица мужиков, что сидели у печи, при виде Левы заулыбались, помахали.

— Кошак вернулся! — заорал здоровяк. — Иди сюда, жрать будешь!

Лева, не будь дурак, спрыгнул с рук Алисы и направился к ним, виляя хвостом. Компания встретила его с почетом.

Алиса устроила Лютобора в комнате, проверила рану. Шрам затянулся, кожа вокруг была чистой.

— Заживает, — сказала она.

— Ты хорошо лечишь, — заметил Лютобор. — Только душу мою не вылечишь.

— А что с душой?

— Тоскую. — Он усмехнулся, но глаза оставались серьезными. — По женщине, которая меня не любит.

Алиса промолчала.

— Не бойся, — сказал он. — Я не дурак. Я вижу, как ты на него смотришь. И как он на тебя. Даже когда пытается скрыть.

— Тогда зачем говоришь?

— Чтобы ты знала. — Он закрыл глаза. — Чтобы, если когда-нибудь передумаешь, я был рядом.

Алиса вышла. В коридоре ее ждал Михай.

— Спит?

— Спит. — Она помолчала. — Михай, ты…

— Я знаю, — перебил он. — Я тоже рядом. Не как они. Просто рядом.

Он развернулся и пошел к выходу — проверять лошадей.

Алиса смотрела ему вслед и думала о том, как странно устроен мир. Трое мужчин, трое разных. И каждый готов умереть за нее. А она может любить только одного.

Лева, наевшийся у мужиков, выскочил из зала, подбежал к ней, начал тереться о ноги.

— Ты сытая и довольная? — спросила Алиса.

Кот довольно муркнул.

— Пойдем спать.

Они поднялись наверх. Влад стоял у окна в своей комнате, смотрел на дорогу.

— Иди, — сказала Алиса. — Отдыхай. Завтра тяжелый день.

— Я не устал.

— Ты врешь.

Он обернулся. В лунном свете его лицо казалось высеченным из камня.

— Ты права, — сказал он. — Вру. Я устал. Я всегда устал. Но если я усну… Он подошел, поцеловал ее в лоб. — Иди. Я скоро.

Алиса ушла к себе, но долго не могла уснуть.

Смотрела в потолок, слушала, как скрипят половицы, как где-то внизу гремят посудой, как Лева сопит в ногах.

— Лева, — прошептала она. — Что с ним происходит?

Кот не ответил. Но она знала — он чует.

От автора:

Дорогие читатели, спсибо за подписку!

Каменный Лог встретил их солнцем и звоном топоров. Алиса увидела деревню еще издалека — и замерла. Частокол теперь возвышался над дорогой, укрепленный, с дозорными вышками по углам. На воротах висел новый герб — два переплетенных круга, которые Спиридон выковал из железа.

Ворота распахнулись до того, как они успели постучать.

— Барыня! — Флора бежала впереди всех, раскинув руки, и плакала навзрыд. — Вернулась! Живая!

Следом за ней — Пахом, размахивающий шапкой, Спиридон, хмурый, но с глазами, которые смеялись. Бабы, мужики, дети — все высыпали навстречу, облепили сани, тянули руки, гладили Леву, заглядывали в лица.

— Тише, тише, — Алиса обнимала Флору, чувствуя, как та трясется в рыданиях. — Все хорошо. Мы дома.