Алиса смотрела на все это с высокого крыльца, обхватив озябшими пальцами тяжелую глиняную кружку. От густого травяного взвара поднимался пар, пахнущий мятой, смородиновым листом и летним лугом — запахами мирной жизни, которые она почти забыла за годы войны.

Лева сидел у ног, положив массивную голову ей на колени, и урчал так низко и раскатисто, что вибрация передавалась сквозь плотную ткань юбки прямо в кости. Казалось, этот басовитый рокот разносился по всей деревне, перекрывая людской гомон: он успокаивал лучше любых слов.

Скрипнула ступенька. На крыльцо поднялся Михай, неся две новые кружки.

— Ты чего не пьешь? — спросил он, протягивая одну Алисе. Брага в ней была темной, густой. — Хорошая брага. Спиридон сам ставил, из ячменя да хмеля северного.

— Не хочется, — тихо ответила она, грея ладони о свою порцию.

— Устала?

— Устала, — выдохнула она, наконец признавая это вслух перед кем-то, кроме Влада. — И еще… не могу.

Словно горло перехватило. Михай сел рядом, поставил свои кружки на широкие доски ступени. Он долго смотрел на веселящуюся внизу деревню, прежде чем заговорить:

— Отвыкла от радости?

— От покоя, — поправила Алиса. Она поежилась, кутаясь в шаль.

— Все время кажется, что сейчас земля дрогнет. Что вон тот смех оборвется криком. Что тишина эта — обман, затишье перед бурей. Я жду удара каждую секунду. Даже когда сплю.

Михай помолчал, глядя куда-то поверх крыш, где уже зажигались первые звезды. Его лицо, испещренное старыми шрамами, казалось высеченным из камня.

— Так и есть, барыня, — сказал он наконец. Голос его был глухим, но без привычной тяжести. — Обман. Но не сегодня. Сегодня можно радоваться. Завтра будет завтра, и мы снова возьмем топоры. А пока… Он не договорил, но смысл повис в воздухе между ними.

Алиса посмотрела на него иначе. Простой мужик с мозолистыми ладонями, привыкший держать тяжелый боевой топор крепче, чем ложку. Человек, который видел столько смертей — своих братьев, друзей, врагов, — что, казалось, ничего, кроме въевшейся под кожу усталости, в нем не осталось. Но он улыбался. Едва заметно, краешком губ, отчего морщинки вокруг глаз собрались лучиками. Первый раз за долгие месяцы осады.

— Ты прав, — сказала она, и собственный голос показался ей чужим. — Сегодня можно.

Она сделала глоток. Крепкая медовая брага обожгла горло, прокатилась вниз горячей волной и разлилась в груди мягким, пьянящим теплом. По щеке скатилась одинокая слеза — то ли от крепости напитка, то ли от внезапного облегчения.

Внизу кто-то неуверенно затянул песню. Старую, протяжную, о весне, которая всегда побеждает стужу, о любви, ждущей за порогом, и о том, как возвращается домой воин, оставив войну на чужой стороне. Голос певца был дребезжащим, надсаженным, нетвердым, но люди начали оглядываться, замолкать, а потом медленно, робко подхватывать. Песня росла, ширилась, сливаясь со звоном посуды и детским смехом, и уходила в высокое ночное небо вместе с дымом из печных труб.

Тепло согрело пальцы. Алиса отставила кружку.

— Где Влад? — спросила она, зная ответ, но боясь услышать его.

— В башне заперся. Сказал, выйдет позже, когда голова прояснится.

— Слаб?

— Слаб, — кивнул Михай. — Ноги едва держит. Но держится, зубами скрипит. Только вот… изменился он, барыня. Я не знаю, как сказать… Будто короста с него сошла. Стал другим. Мягче, что ли. Опасности в нем больше нет, одна только тяжесть осталась.

— Он никогда не был зверем, — Алиса невольно коснулась своей груди, где сердце. — Просто прятал себя настоящего очень глубоко. Думал, тьма требует жестокости.

— А теперь не прячет?

— Теперь не может, — она посмотрела на светящиеся окна башни. — Тьма ушла. Выгорела дотла, чтобы спасти нас всех. Осталось то, что было под ней. То, ради чего он вообще пошел во тьму.

Михай долго молчал, переваривая услышанное. Затем медленно кивнул, будто понял самую суть вещей, недоступную мудрецам.

— Тогда идем к нему, — решительно произнес он, поднимаясь на ноги одним плавным движением тренированного бойца. Доски крыльца жалобно скрипнули под его весом. — Хватит ему там одному сидеть.

Влад сидел в массивном дубовом кресле у окна, прислонившись затылком к холодной каменной стене. Он выглядел так, словно из него вынули стержень: лицо было неестественно бледным, под глубоко запавшими глазами залегли густые фиолетовые тени, а руки, безвольно лежащие на коленях, мелко дрожали от остаточного напряжения сил. Но когда дверь скрипнула и вошла Алиса, он улыбнулся — широко, открыто, той самой мальчишеской, обезоруживающей улыбкой, которую она помнила с их первой ночи, когда он впервые позволил себе снять маску.

— Ты не на пиру? — спросила она тихо, опускаясь на край низкого сундука рядом с его креслом.

— Я там, где ты, — просто ответил он, и это была не красивая фраза, а констатация факта.

— Льстец, — попыталась усмехнуться она, но голос дрогнул.

— Правдивец, — поправил Влад. Его пальцы нашли ее руку — холодную, загрубевшую, покрытую мелкими шрамами. Сжал крепко, до боли. — Посмотри на меня.

Она подняла взгляд. Глаза его были серыми — чистыми, как осеннее небо после затяжного ливня, ясными, без малейшей примеси того багрового тумана или черной вязкой смолы, что пряталась в них. Пустота исчезла.

— Ты другой, — прошептала она, свободной рукой касаясь его щеки. Щетина колола ладонь. — Я тот, кем всегда хотел быть, — он перехватил ее пальцы и прижал к своему лицу, потерся небритой скулой.

— Я помню всё, Алиса. Каждое слово, каждое движение, каждый вдох за то время, пока тьма владела мной. Я помню, как смотрел на тебя спящую и думал о том, как легко будет свернуть тебе шею или проткнуть кинжалом. Как боролся с этим желанием каждую секунду. Как она говорила мне… шипела изнутри, что ты мой враг, моя цепь, мое проклятие. Что без тебя я стану абсолютно свободным. И знаешь, что самое страшное?

— Что? — выдохнула она, чувствуя, как по спине бежит ледяной пот от этих воспоминаний.

— Я почти поверил ей. На самом дне, когда разум уже плавился. Почти нажал.

— Но не нажал.

— Нет. Потому что ты смотрела на меня даже во сне. Ты не боялась тогда, в лесу, когда я был чудовищем. Ты видела сквозь черноту —меня. И в ту секунду, стоя над тобой с занесенным ножом, я понял одну вещь: если я убью тебя, я не стану свободным. Я просто перестану существовать. Стану никем. Пустым местом.

Алиса опустилась перед ним на колени прямо на жесткий деревянный пол, прижалась лбом к его груди, чувствуя, как бьется его сердце. Ровно. Мощно. Живое. Не лихорадочный стук одержимого, а надежный ритм здорового мужчины.

— Что теперь? — спросила она в ткань его рубахи.

— Теперь я буду жить, — сказал он, зарываясь лицом в ее волосы. — По-настоящему. Без маски канцлера. Без игры в бога. Без этой разъедающей тьмы внутри. Буду пахать землю, чинить крышу этого дома. Просто дышать.

— И чего ты хочешь? Для себя. Он чуть отстранил ее, заставив поднять голову, заглянул в самую душу своими новыми, чистыми глазами.

— Тебя. Только тебя. Всегда. До последнего вздоха.

Она поцеловала его — жадно, отчаянно, вкладывая в этот поцелуй всю боль последних месяцев, весь страх, который душил ее ночами. Это был их первый настоящий поцелуй после той ночи, когда он ушел, оставив на столе лишь короткую записку. И в нем не было страха потерять контроль, не было сомнений, съедающих заживо. Только свет. Только возвращение домой. Лева, устроившийся клубком на пороге, громко фыркнул, тяжело вздохнул и демонстративно отвернулся к стене, пряча морду в лапы.

Ночью, когда пир внизу окончательно затих и пьяные голоса сменились храпом и редким детским плачем, Алиса выскользнула во двор. Сон не шел; тело гудело от усталости, но голова оставалась ясной. Луна висела низко над лесом, огромная, желтая, залившая деревню мертвенно-серебряным светом. В воздухе пахло остывающими углями и мокрой землей. Вдалеке, на самой кромке леса, мелькнула быстрая тень — может быть, одичавшая собака, может, ветер качнул старую ель. А может, ей просто показалось от недосыпа.