Первый мечник упал, зажимая распоротый живот. Второй — с разрубленным плечом. Третий — с копьем в груди.

— Замыкай строй! — крикнул командир. — Замыкай, мать вашу!

Но замыкать было некем.

Влад рубился у ворот.

Алиса видела его со своего крыльца — черную фигуру на фоне огня, меч, сверкающий в свете факелов. Она видела, как он сражается. Не как инквизитор, не как палач — как воин.

Меч его пел. Это не было преувеличением. Меч в его руках действительно издавал звук — низкий, вибрирующий, похожий на гудение струны. Он рубил, колол, уходил от ударов, возвращался, и каждый его взмах оставлял после себя падающее тело.

Первый черный плащ рухнул с разрубленной ключицей. Второй — с пробитым горлом. Третий — с рассеченным лицом. Влад двигался быстро, слишком быстро для человека в доспехах, и Алиса поняла: он тоже чувствует магию. Может быть, не так, как она, но чувствует.

Но их было слишком много. Черные фигуры лезли на него со всех сторон. Он отбивался, крушил, убивал, но они все лезли и лезли. Один удар пришелся ему в плечо — доспех выдержал, но Влад пошатнулся. Второй — в ногу, и он опустился на колено.

— Влад! — закричала Алиса.

Он вскочил. Разрубил нападавшего от плеча до пояса. Убил следующего ударом в живот. Отбил копье, которое летело ему в спину, и всадил меч в грудь того, кто его метнул.

Но их было слишком много.

Михай бился у левого фланга. Он не был командиром. Не был стратегом. Не был тем, кто видит поле боя целиком. Он был тем, кто стоит и не отступает.

Меч его ходил ходуном. Он рубил наотмашь, не жалея сил, не думая о завтра. Каждый удар — чья-то смерть. Каждый шаг вперед — чье-то отступление.

— За мной! — кричал он, и мужики с вилами шли за ним.

Они не умели воевать. Они умели защищать свое. Вилы входили в черные животы, топоры рубили черные плечи, рогатины встречали черные клинки. Они падали, вставали, снова падали — и снова вставали.

Михай потерял счет убитым. Руки его налились свинцом, меч стал тяжелым, как бревно, но он продолжал рубить. Потому что если он остановится — они прорвутся. Если они прорвутся — она умрет.

Она. Та, ради кого он готов был умереть.

Черный клинок полоснул его по руке. Кровь хлынула, меч едва не выпал. Михай перехватил его левой, ударил нападавшего в лицо, добил ногой.

— Держитесь! — крикнул он, и голос его сорвался. — Держитесь, братцы!

Но держаться было все труднее.

На стенах Спиридон стрелял уже не целясь.

Стрелы кончались. Арбалетные болты — тоже. Он брал лук, накладывал стрелу, стрелял в толпу, надеясь, что попадет. Рядом с ним Пахом уже не лил смолу — котел опустел, и он бил камнями, теми, что таскали бабы.

— Держись! — крикнул Спиридон. — Держись, Пахом!

Пахом не ответил. Он только кидал и кидал камни, и лицо его было белым, как снег.

Черные фигуры лезли на стены. Первая — Спиридон сбил ее прикладом арбалета. Вторая — вонзила кинжал в плечо мужика, стоявшего рядом, и тот рухнул, зажимая рану. Третья — Пахом ударил ее камнем в лицо, и она полетела вниз, ломая шею.

— Конец, — прохрипел кто-то рядом. — Все, конец.

— Молчать! — заорал Спиридон. — Молчать, падлы!

Но он тоже чувствовал: конец близок.

Влад отступал к крыльцу. Он отбивался от троих сразу, и каждый его удар был последним. Плечо болело, нога не слушалась, меч стал тяжелым, как свинец.

— Алиса! — крикнул он. — Уходи! В башню! Запрись!

Она не ушла. Она стояла на крыльце, сжимая посох, и смотрела на него. В глазах ее не было страха. Было что-то другое.

— Я не уйду, — сказала она. — Я с тобой.

Она шагнула вперед, и посох в ее руках засветился.

Сначала это был просто свет — слабый, голубоватый, как светлячок в летней ночи. Но потом, когда она подняла его выше, когда тьма вокруг сгустилась до черноты, когда черные клинки засверкали в шаге от ее лица — свет стал другим. Живым. Он пульсировал, как сердце, разгорался, как угли под мехами, и каждый удар этого пульса разносился по деревне, отбрасывая тени, разгоняя тьму. Алиса чувствовала его внутри — не просто в руках, а в груди, в животе, в каждой клетке. Он поднимался из глубины, из того места, где спала ее сила, и она почти слышала голос, который говорил: «Давай. Я с тобой».

Посох в ее руках горел — не светом, огнем. Слепящим, белым, живым. Он вырывался из навершия, как пламя из жерла вулкана, и там, где он касался врагов, тени взрывались. Не просто горели — распадались, рассыпались пеплом, который тут же развеивал ветер. Один удар — и трое черных плащей исчезли, даже не успев закричать. Второй — и перед ней образовалась пустота, чистое пространство, где не было ни тьмы, ни страха.

Тени зашипели, отступили. Они пятились, закрываясь руками, и в их шипении Алиса слышала не боль — ужас. Они боялись света. Боялись ее.

Но ненадолго. Из глубины тумана выступили новые ряды. Их было больше. Гораздо больше. И они не отступали — они шли, перешагивая через пепел своих, прикрываясь щитами, сбиваясь в плотные группы, чтобы выдержать удар.

— Барыня! — Флора схватила ее за руку. Дрожащие пальцы вцепились в рукав, голос срывался на крик. — Там!

Алиса повернулась. В центре деревни, у самой людской, уже кипел бой. Кто-то прорвался — не через стены, а через тот угол, где частокол еще не достроили. Алиса видела, как черные плащи врываются во двор, как наши мужики падают, как Флорина сестра бьется с одним из них, заслоняя собой дверь.

В людской были дети. Она видела их лица в окне — маленькие, испуганные, прижатые к стене. И раненые, которые не могли идти. И Лютобор, который бросился туда, оставив стену, с одним мечом против пятерых.

— Лева! — закричала Алиса.

Кот, который все это время был рядом, вдруг рванул вперед. И на бегу он менялся.

Серый кот, гибкий и быстрый, вытягивался, рос, шерсть становилась гуще, когти длиннее. Хруст костей, треск сухожилий, и вот уже не кот, а волк — огромный, страшный, с глазами, горящими зеленым огнем, мчится к людской, сметая все на своем пути.

Он врезался в первого черного плаща, как таран. Тот взлетел в воздух, упал, и волк уже был на нем — клыки рвали горло, трясли, отбрасывали в сторону. Второго он сбил с ног ударом лапы, третьего настиг, когда тот пытался бежать.

Алиса бежала следом. Сердце колотилось где-то в горле. Она не чувствовала ног, не чувствовала рук — только посох, который горел все ярче, и свет, который вырывался из него, как из прорванной плотины.

— С дороги! — закричала она.

Свои расступились. Чужие — нет. Они бросились на нее, и она ударила. Свет вырвался из посоха ослепительной волной. Он был не просто горячим — он был живым, он нес в себе что-то древнее, что помнило рождение мира и знало, как изгонять тьму. Волна прокатилась по двору, сметая врагов, разрывая черные плащи, выжигая капюшоны. Тела падали, рассыпались в прах, крики тонули в сиянии.

Алиса видела их лица — мельком, на секунду. Под капюшонами были не монстры. Люди. Обычные люди с пустыми глазами, в которых не осталось ничего человеческого. Марионетки. Пешки.

И ей стало страшно. Не за себя. За тех, кто в людской. За детей, которые смотрели в окно и видели, как их барыня превращается в богиню. Или в чудовище.

Посох взорвался последний раз — тихо, беззвучно, но так ярко, что Алиса зажмурилась. Когда она открыла глаза, перед ней не было никого. Только пепел на снегу и Лева-волк, который стоял у двери людской, оскалив окровавленную пасть.

— Все, — сказала она. Голос ее был чужим, не своим. — Все кончено.

Посох погас. Сила ушла. И Алиса упала.

Все кончилось так же внезапно, как началось.

Туман начал редеть. Он уходил не так, как приходил. Не отступал, не таял под лучами солнца — он просто… исчезал. Прямо на глазах. Белая пелена, еще минуту назад скрывавшая все вокруг, вдруг стала прозрачной, потом бледной, потом и вовсе растаяла, будто ее и не было. Только сырость на одежде, на земле, на лицах напоминала о том, что туман был.