Во-вторых, на лавочке под клёном — той самой, на которой он сидел с зажигалкой, — теперь, разложив на коленях газету, мирно ела бутерброд какая-то пожилая женщина в платочке. Увидела Жору. Подняла глаза. Не вскрикнула. Смотрела долго, спокойно, как умеют смотреть на самых разных людей пожилые тётеньки на лавочках в киевских парках. Потом, не отводя взгляда, аккуратно дожевала кусок бутерброда и сказала философски:

—Чудит молодёжь нынче. И где ж он такие шкуры взял.

И, спокойно дожёвывая, вернулась к газете.

В-третьих, и это было главное, — со стороны Подола, со стороны моста, со стороны заречья, отчётливо, плотно, родно гудела цивилизация. Гудели троллейбусы. Гудели машины. Где-то совсем рядом, за поворотом, звенел трамвай. Над крышами далёкого Гончарного переулка торчала телевизионная антенна. На лавочке у соседнего фонаря молодой парень в куртке-пуховике разговаривал в большую трубку — мобильник, заметил Дядя Жора со специальным узнаванием специалиста, мобильник модели на размер крупнее его собственного. И парень в эту трубку обыкновенным русско-украинским полуязыком говорил: «...ну так и я ему сказал, шо нехай он мне до конца недели гнать перестанет, а то я с ним вообще того этого...»

Дядя Жора закрыл глаза.

Открыл. Открыл-закрыл. На пробу.

Город стоял. Город никуда не делся. Город был тот же самый. Просто — на неделю-две дальше.

«Я дома, — медленно осознал Дядя Жора. — Я дома».

И, постояв ещё секунду, он осторожно сел на ту самую лавочку, на другой её конец, поодаль от тётеньки с бутербродом. Сел в шкурах. С копьём в одной руке. С черепом смилодона в другой. И, ничего больше не делая, не спрашивая, не оглядываясь, — Дядя Жора в первый раз за восемь страшных глав очень тихо, без слёз, без вздохов, без всего, просто опустил голову.

Минут пять Дядя Жора сидел так, опустив голову, и ничего не делал. Тётенька рядом, дожевав бутерброд, аккуратно завернула обертку, встала и пошла дальше по дорожке, на ходу прибавив:

—Шкуры-то постирай, мил человек. От тебя костром пахнет.

И ушла, шаркая по листве.

* * *

Когда Дядя Жора немного пришёл в себя, в груди у него стало тонко-тонко, что-то такое горячее, забытое, давно не виданное — наверное, счастье.

Он осторожно полез в карман шкуры. Достал мобильник. Экранчик был тёмный. Иконка-антенка в правом верхнем углу — слабо, но мигала. И, что было самым прекрасным, рядом с ней стояла маленькая чёрточка одной полоски. Сеть. Была — сеть.

Дядя Жора нажал кнопку «вкл», нашёл в контактах Николая, нажал «вызов».

В трубке пошли длинные. Один. Два. Три. И — на третьем гудке — Николай взял.

—Алё? — голос у Николая был осторожный, недоверчивый, тот голос, каким Николай обычно говорил, если звонил незнакомый номер. — Кто это?

—Николаш, — сипло сказал Дядя Жора. — Это я. Жора.

В трубке настала такая тишина, что Дядя Жора испугался, что Николай отключился. Потом — Дядя Жора отчётливо услышал — Николай за километр от него вскочил с того, на чём сидел. Что-то у Николая на той стороне упало.

—Жор!.. — заорал Николай в трубку так, что Дядя Жора отдёрнул мобильник от уха. — Жор, ты!.. Жор, ты живой!.. Ты где?!.. Жор, мы ж тебя неделю!..

—Я живой, — успокоительно сказал Дядя Жора. — Я здесь. На Владимирской горке. На лавочке у клёна. Том самом. Помнишь, я говорил.

—Сейчас!.. Жор, сиди!.. Сиди!.. Никуда!.. Я еду!.. Я через двадцать минут!.. Ты слышишь, Жор?! Сиди!..

—Сижу, — сказал Дядя Жора и впервые за день улыбнулся.

—Сиди!.. — повторил Николай в третий раз, и в его голосе было столько настоящего, мужицкого, не разменного на слова чувства, что Дядя Жора, у которого в груди стало совсем горячо, ничего не нашёлся сказать в ответ.

В трубке отключилось.

* * *

Николай приехал не через двадцать минут, а через четырнадцать. Дядя Жора засёк по «Электронике» на запястье.

Поднялся в гору на бывалой иномарке — серенькой, в царапинах, явно б/у, явно купленной недавно (Дядя Жора этой иномарки у Николая не помнил — видимо, в его отсутствие сосед, видать, разжился). Бросил её прямо у входа в парк. Выскочил. Побежал, не закрывая дверь, прямо по дорожке к лавочке. На бегу — Дядя Жора видел из лавочки — Николай был мятый, небритый, в той же куртке, что в день, когда Жора уезжал в Дом с химерами, как будто он эту куртку с тех пор не снимал.

Подбежал. Остановился. Посмотрел.

И сразу понял — Дядя Жора это увидел по лицу — все, что только можно понять. Жора был в шкурах. У Жоры в руке было копьё. У Жоры под мышкой был череп саблезубого тигра. У Жоры на щеке была длинная коричневая царапина от ежевики. От Жоры пахло костром и ещё чем-то незнакомым. И всё это вместе означало одно — друг Николай год назад, на гаражах, дав другу Жоре наставление к мобильному, ни за что в жизни не мог бы предположить, что друг Жора в результате этого наставления окажется на парапете Владимирской горки в шкурах с копьём и черепом.

—Жор, — сказал Николай тихо. — Жор. Что с тобой случилось.

—Поехали, Николаш, — устало сказал Дядя Жора. — Поехали домой. Расскажу. По дороге.

Николай молча подхватил его под плечо. Аккуратно повёл к машине. Череп смилодона взял у Жоры из рук и нёс сам — как несут серьёзную вещь незнакомому хозяину. Жора слабо упирался — мол, не надо, я сам. Николай молча шёл.

Усадил Жору на пассажирское. Кепку аккуратно положил Жоре на колени. Череп смилодона — на заднее сиденье, отдельно, на расстеленный коврик. Копьё — туда же, наискось, чтобы не повредить салон. И, сев за руль, повернулся к Жоре.

—Жор, — сказал Николай. — Тебя уже неделю как все ищут. Тамара вернулась. Тамара заявление в милицию. То есть в полицию. Лизка чуть с голоду. Я к тебе домой каждый день ходил, кормить кота. Зашёл, увидел, что Тамары нет, ну я и подумал — а где Жора? Стал звонить. Не отвечает. Двери выломали участковые. Никого. Ни тебя. Ни Тамары. Жор, тебя по всем больницам искали. По всем моргам. Лично я с участковым ездил. Тамара плакала. Я плакал. Лизка плакал. Не было нигде тебя, Жор. Вот это всё. — Николай повёл рукой на Жорины шкуры. — Это что было?

Дядя Жора, поняв, что объяснять правду — это, во-первых, физически невозможно, во-вторых, не нужно, — глубоко вздохнул и пошёл по той версии, которую успел про себя обдумать ещё на лавочке.

* * *

—Николаш, — серьёзно сказал Дядя Жора, — ты, прежде всего, прости. Я тебе сейчас расскажу как есть, но ты не обижайся, что я тебя предупредить не смог. Не было такой возможности. Связи не было. Совсем.

—Так-так.

—В общем. В тот день, когда я тебя последний раз видел, — Дядя Жора скосился в окно на проезжающий мимо троллейбус, чтобы собраться с мыслями, — в тот день я с Банковой пошёл подышать на Владимирскую горку. Помнишь, я к профессору ездил, чинил ему щиток?

—Помню.

—И вот сижу я, на горке, на лавочке, и ко мне подходит мужик. Серьёзный мужик. Из Сочи. Объясняет — мы тут, говорит, фильм снимаем. Ремейк. «За миллион лет до конца света». Слышал?

—Не слышал, — честно признался Николай.

—Ну так вот. Снимаем ремейк. Голливудцы участвуют, плюс наши. И нам, говорит, нужна массовка. Срочно. На две недели. На съёмки. И обещает — четыре тысячи долларов за две недели работы. Просто стоять перед камерой. В шкурах. С копьём. Я, конечно, говорю — не могу. У меня жена в деревне. У меня кот. Я мужик семейный. А он — да брось, говорит, в любую погоду в любую точку планеты доставим, домой вернём, заплатим. Сейчас, говорит, надо. Прямо сейчас. Машина внизу. Самолёт чартером. Через два часа уже в съёмочном лагере.

—И ты?

—И я, — Дядя Жора честно опустил голову, — я не устоял. Четыре тысячи — это, Николаш, шуба. Это четыре шубы. Это, считай, год спокойной жизни. Я подумал — ну две недели, ну скажу Тамаре потом, ну Лизке кашу оставлю на неделю. А там, говорит мужик, и связи никакой, потому что снимаем в горах, в скалистой пустыне. Чёрт его дёрнул, я согласился. Тут же со мной в машину, на самолёт, в горы. Я даже домой не зашёл — там, мол, всё у тебя через две недели по графику будет. Лизка сам себе откроет банку, мы ему оставили.