— Бесплатно, — медленно повторил он. — Голубчик. Вы это серьёзно?

— Серьёзно, — кивнул Дядя Жора. — Совесть, понимаете ли, есть.

Профессор поджал губы. Что-то про себя стал думать — Дядя Жора видел, как на лбу у него движутся жилочки. И додумался до чего-то такого, отчего и сам, видимо, удивился.

— А впрочем, проходите, — сказал он наконец, неохотно, но без сопротивления. — Раз вы такой решительный, грех отказывать. Только чай я с вами пить буду. Не возражайте. У меня правило: если человек по доброй воле работает — он не работник, он гость. А гостя положено чаем.

— У меня для вас как раз чай, — сказал Дядя Жора и достал пакет. — Хороший. Не индийский.

Профессор взял пакет — недоверчиво, кончиками пальцев. Понюхал даже. И впервые в этой квартире Дядя Жора увидел, как у профессора Городецкого по-настоящему теплеет лицо.

— Цейлонский, — сказал профессор, и в голосе у него прозвучало нечто вроде нежности. — Слон-то слоном, но цейлонский — это совсем другое. Спасибо, голубчик. Очень тронут.

И посторонился, впуская Дядю Жору в коридор.

В коридоре, на привычном месте у дальнего книжного шкафа — там, где в прошлый раз стоял желчный полупрозрачный старик, — никого не было. Дядя Жора ясно видел: никого. Но если как следует прислушаться к воздуху, в нём ощущалось небольшое, на самой границе восприятия, шевеление. Как будто там кто-то очень терпеливо вынырнул на поверхность — и теперь, прищурившись, ждёт, заметят его или нет.

— А вот и я, — сказал Дядя Жора негромко, ставя сумку с инструментом у стенки.

— Чего? — обернулся профессор.

— Это я не вам, Дмитрий Аркадьевич, — спокойно сказал Дядя Жора. — Я с щитком здороваюсь. Привычка.

Профессор покивал понимающе. Профессионалы все слегка с приветом, это он давно про себя усвоил.

И ушёл на кухню — ставить чайник.

А Дядя Жора, оставшись один в коридоре, поднял голову — туда, к шкафу.

И увидел.

* * *

Владислав Городецкий, желчный архитектор, висел на прежнем месте.

Был он точно такой же, как в прошлый раз, — в сюртуке с высоким воротником, с цепочкой от часов через жилет, с острой седой бородкой клинышком, прозрачный, чуть мерцающий по краям, не касающийся пола. И смотрел он на Дядю Жору тем же самым насмешливо-злым взглядом, что и в прошлый раз. Только теперь — Дядя Жора с лёгкой опаской это заметил — во взгляде этом было кое-что новое: интерес. Почти доброжелательный.

— Явился, — сказал Городецкий, скрестив прозрачные руки на груди. — А я уж было решил, что ты, любезный, окончательно показался свою глупую рожу не покажешь. Хотел уже потомка моего вновь начать донимать сквозняками да миганием лампочек. Но ты, видишь, и сам. Хвалю. С пустыми руками или как?

— Не с пустыми, Владислав, — Дядя Жора поставил сумку у ног и расстегнул её. — Я к вам с делом и с подарком.

— С каким это таким подарком? — у Городецкого даже прозрачные брови приподнялись. — Мне, любезный, подарков с того... простите, с этого свету никто не приносил уже сто двенадцать лет. Полагаю, я успел отвыкнуть.

— Так привыкайте обратно, — Дядя Жора достал из бокового отделения сумки коробку. Аккуратно. Развернул её. И вытащил из неё то самое.

Чёрный, маленький, обтекаемый, с экранчиком, с антеннкой, с кнопочками и логотипчиком в углу.

Мобильный телефон.

* * *

Городецкий очень тихо, очень внимательно опустился — в смысле, перестал висеть в полуметре над полом и опустился до уровня глаз Дяди Жоры, продолжая, впрочем, не касаться пола. Он смотрел на чёрную коробочку в руках электрика так, как смотрят на впервые увиденного слона, или на впервые увиденного жирафа, или на впервые увиденного жителя другой планеты.

— Этот? — произнёс он хриплым шёпотом. — Это и есть он? Мобильный?

— Этот самый, — сказал Дядя Жора. — С камерой.

— С камерой?!

— С камерой, — Дядя Жора повернул экранчиком к духу. — Сейчас покажу.

Он включил камеру. На экране — крошечном, светящемся — отразился прозрачный кончик носа Городецкого, который, склонившись, заглядывал поближе. На записи, конечно, кончик не отразился. Камера, как и всякая бесчувственная техника, видела ровно то, что было — пустой коридор, кусок книжного шкафа, лепнину под потолком. Но Городецкий-то этого не знал.

— Я в этом? — спросил он чуть слышно, заглядывая в экранчик ещё ближе. — В нём?

— Не совсем, — деликатно сказал Дядя Жора. — Камера вас, простите, не берёт. Только живых. Это, видать, физика такая. Но смотрите дальше.

Он включил функцию «контакты», нашёл Николая, нажал «видеозвонок».

Тоненько, по-космически зачирикало. Через секунд десять на экранчике появилась физиономия Николая — слегка размытая, в пикселях, в дешёвой пиксельной графике своего времени, — но узнаваемая, помятая, удивлённая. Николай сидел, видимо, у себя на кухне.

— Жора?! — изумился Николай. — Ты? Это ж ты?! Это работает?!

— Я, Николаш, — сказал Дядя Жора. — Это я. Я тут у клиента одного, показываю человеку, как оно есть. Скажи мне что-нибудь. Привет, например.

— Привет, — растерянно сказал Николай в свою камеру. — Привет, человек. Я Николай. Я сосед Жоры.

Городецкий рядом издал тихий, протяжный, благоговейный звук. Не было у этого звука словесного эквивалента. Но он явно означал «господи боже мой, я живу в эпоху чудес».

— Это что же, — прошептал он, не отрываясь от экранчика. — Это что же... сейчас этот ваш товарищ — он у себя дома? Сидит?

— У себя дома сидит, — кивнул Дядя Жора. — Николай, ты чай пьёшь?

— Чай пью, — подтвердил Николай.

— И я его, выходит, в его доме сейчас вижу. И слышу.

— Видите и слышите, — сказал Дядя Жора. — Так точно.

Городецкий медленно отстранился. Поднял на Дядю Жору прозрачные глаза. И впервые за всё их недолгое знакомство в этих глазах не было ни желчи, ни насмешки, ни презрения. Было что-то другое. Большое. Тихое.

— Лучше бы я этого, любезный, не увидел, — сказал он наконец. — Я ведь, знаешь, до этой минуты тешил себя мыслью, что прогресс без меня сильно не пошёл. Думал — провёл я электричество, ну и стой себе век. А оно, выходит, без меня вот куда. Без меня — туда, куда я и помыслить не мог. — Он помолчал. — Спасибо, что показал. От души. Я, конечно, помру теперь окончательно, но это не страшно. Я и так уже помер.

Дядя Жора, не зная, что на это ответить, сделал то единственное, что мог: захлопнул мобильник, ласково сказал Николаю в трубку «всё, давай, я тебе вечером звякну», и убрал аппарат обратно в коробку. Закрыл коробку. Поставил у стенки.

— Вот так оно, — сказал он. — А теперь мне работать надо. А то меня сейчас профессор чаем зальёт.

— Работай, — кивнул Городецкий. — Работай, любезный. Я постою. Я теперь не уйду. Я буду смотреть, как ты будешь чинить мой щиток. У меня, представь, после этой штуки чёрной даже на щиток нежные чувства появились. Странно. С полевой телеграфией так не было.

И Дядя Жора, фыркнув про себя, открыл свою сумку и принялся за дело.

Щиток он разобрал спокойно. Старые контакты вычистил до медного блеска, треснувшие фарфоровые пробки заменил на новенькие. Бухту своего благородного провода развернул, отмотал ровно столько, сколько нужно, отрезал. Уложил аккуратно по штробе, на старые скобы, без всякого нарушения исторического облика.

Городецкий смотрел.

Не вмешиваясь. Не комментируя. Тихо.

Но когда Дядя Жора достал из сумки автомат-предохранитель — новенький, в пластиковом ребристом корпусе, белый, с маленьким рычажком, — и стал примерять его к месту, где раньше стоял допотопный «жучок» с парой проволочек, всё переменилось.

Бронзовая лягушка в верхнем правом углу щитка явственно качнула башкой.

— Не, — сказала лягушка. Точнее — это была не она, это было её «не», но непонятно через что произнесённое, — потому что бронзовый рот не открывался, а звук всё равно ясно был слышен. — Не положено.

Дядя Жора замер. Покосился на Городецкого.

— Это... это что было?