— Ну, — сказал Иван Иваныч за его спиной. — Дальше — твоё. Я с тобой не пойду. Я тут, кажется, отвисел своё. Мне теперь полегчает.

Дядя Жора обернулся. Иван Иваныч стоял в проёме лаза. Сквозь него хорошо просвечивала бетонная стена. Он почему-то смотрел не на Дядю Жору, а куда-то поверх его плеча, в темноту леса, и на лице у него было такое выражение, какое бывает у человека, который наконец дождался поезда, на который опаздывал тридцать лет.

— Спасибо, — сказал Иван Иваныч просто. — Уважил.

И растаял. Тоже — кубиком в чае. Без эффектов. Только воздух в лазу мгновение был холоднее обычного, а потом стал как стал.

Дядя Жора шагнул в лес и прикрыл за собой дверцу.

* * *

До рощи метров сто пятьдесят он прошёл за две минуты. Лес был знакомый — обычный сосновый, какие тут везде. Под ногами хрустели иголки. Где-то далеко, за деревьями, светились огни дачи. До взрыва оставалось — Дядя Жора посчитал — минут шесть.

Он отбежал в глубь рощи метров на триста, нашёл подходящую ложбинку между двух сосен, упал в неё на брезентовый рюкзак, сжался. Лежал и считал секунды. И думал — спокойно, тяжело — обо всём сразу: о Тамаре, о Лизке, о ещё неотданной ему сдаче в пятьсот гривен — нет, сдача уже отдана, — об Иване Иваныче, об Аркаше, о маленькой моргающей точке, которая сейчас вот-вот.

Грохнуло.

Сильно. Низко. Земля под Дядей Жорой коротко вздрогнула. Сквозь сосны прошёл рыжий световой удар, потом потянуло гарью. Из-за деревьев вверх поднялся столб тёмного дыма и в нём — настоящие, не лживые, рваные оранжевые языки пламени.

Через минуту по всему лесу раскатилось карканье ворон. Через две — где-то далеко завыли первые сирены. Через десять — район, где недавно стояла кирпичная дача с башенками, был уже сплошным заревом, мигалками, рёвом моторов, и Дядя Жора, всё ещё лежащий в ложбинке, постарался лежать тихо, не шевелясь, как партизан.

Он лежал так, по его прикидкам, не меньше часа. За это время огонь, судя по звукам, охватил дом полностью; пожарные приехали; кто-то истошно кричал в матюгальник; собаки, видно, тоже сгорели — лая он больше не слышал; подъехала ещё машина, и ещё.

«Ну, — подумал он, — пора и мне. К утру я тут промёрзну до костей».

Он встал, отряхнулся. Перекинул через плечо рюкзак. И, придерживаясь оси леса так, чтобы дача оставалась слева, а звёзды над головой — справа, пошёл в сторону Киева.

Шёл он пешком.

Машину тормозить не стал — побоялся. В карманах у него лежали три пачки по десять тысяч долларов — всего, стало быть, тридцать тысяч, в нагрудном — ключ от иностранного банка, в кармане куртки — пачка наличных гривен, а на дороге, неподалёку от его маршрута, дымилась громко горящая дача авторитетного человека. Любой остановившийся водитель в такой ситуации, мог запомнить, и хорошо запомнить, всякого попутчика в кепке.

Поэтому Дядя Жора шёл. Пятнадцать километров — это, по его прикидкам, часа три неторопливой ходьбы. К утру дойдёт.

Дорогу ему освещала холодная сентябрьская луна. Под ногами шуршали первые опавшие листья — кленовые, мелкие, ещё зелёные у корешка. Где-то далеко гудела трасса; ближе — где-то совсем рядом — иногда вскрикивала ночная птица. Дядю Жору никто не трогал. Он шёл и думал. Он много думал в эту ночь — о людях, о деньгах, о том, что в человеке самое его, а что чужое; и о том, что зря он всю жизнь думал, будто бандиты — это особая порода, отдельная от прочих. Не отдельная. Просто та же порода, что и он сам, только без тормозов. У них и план у одного из них был, как у инженера, аккуратный — он по-человечески им любовался, как любуются хорошим колосом или хорошо сваренной розеткой. И челюсть в подвале, и шкаф с кнопкой, и латунный ключик. Точная работа. Дяде Жоре, человеку, у которого вся жизнь прошла в починке чужих линий, точная работа всегда внушала уважение.

«Только убивать-то нельзя, — сказал он сам себе шёпотом, на середине третьего километра. — Никакой план не вернёт сегодняшних. Никакой».

И это была чистая правда, и теперь её никто не искажал.

***

В Киев он вошёл около половины пятого утра, со стороны Жулян, и первым делом сунулся в придорожное круглосуточное кафе — взять чаю. В кармане у него лежали ещё мятые гривны, бумажные, аркашины почти; он расплатился ими, не трогая долларов. Чай был крепкий, очень сладкий, и Дядя Жора пил его, глядя на спящий за окном проспект, и думал, что сегодня, видимо, на работу он не пойдёт. И завтра тоже. И, может, послезавтра.

На Борщаговку добрался к семи. Дома было тихо — Лизка, услышав ключ, выскочил в прихожую с упрёком в каждом усе. Дядя Жора накормил его, разделся, сел на пол прямо в коридоре, прислонился спиной к стене.

И только тогда у него начали трястись руки.

Он сидел и дрожал минут двадцать — мелко, постыдно, без всяких высоких чувств, как дрожит всякий, до кого с опозданием на полдня доходит, что он мог не вернуться. Что он там, в кабинете у Витюши, мог сорваться, ляпнуть лишнее, и его положили бы прямо в кресле, и Лизка остался бы один. Не Тамара, не Глухово, не швейцарский ключ — Лизка, рыжая морда, который сейчас тёрся об ногу, требуя ещё ложечку каши.

Он встал. Налил коту ещё. Потом подошёл к телефону.

И позвонил в Глухово.

* * *

Тамара взяла трубку сразу — она всегда брала сразу, у неё была эта дурная привычка не давать телефону прозвонить и три раза.

— Алё, — сказала она.

— Тома, — сказал Дядя Жора. — Это я.

Долгое молчание. Шуршание в трубке. Где-то на заднем плане кудахтали куры — наверное, в сенцах.

— Ну, — сухо сказала Тамара. — Что.

— Тома, — сказал Дядя Жора и сел на табуретку у телефона, потому что почувствовал, что устал. — Ты меня дослушай. Не перебивай. Я тебе всё скажу как есть. По правде. И ты услышишь по правде. Я знаю.

Он сделал паузу. И начал.

— Никакой любовницы у меня нет. И не было. Ты у меня одна. Я тогда, в июле, говорил правду — но был у меня в жизни такой период короткий, что меня неверно слышали. Меня и в банке неверно поняли, и в милиции, и тебя. Сейчас — кончилось. Сейчас меня слышат правильно. Ты у меня одна, Тома. Я тебя люблю, как тридцать лет назад. Я по тебе скучаю. Я Лизку без тебя плохо кормлю, он жалуется. — Голос у него самого предательски дрогнул. — Возвращайся, Тома. Возвращайся, как сможешь. Я тебе шубу куплю. Хорошую. Какую захочешь. Не на последние, не думай. — Он усмехнулся. — Тут, представляешь, премию мне дали. На работе. Сейчас не время рассказывать.

Опять молчание. Длинное.

— Жора, — сказала Тамара наконец, и голос у неё был совсем другой — не острый, а тёплый, измученный, родной. — Жора. Дурак ты. Я ведь верила. Я ведь только злилась. Я и в тот день — после того, как ты сказал, что у тебя другая, — я ведь не сразу поверила. День, два не верила. Думала — врёт, перепил, сейчас придёт прощения просить. А ты не пришёл. И я обиделась. И уехала. А мать тут как привязалась — урожай, картошка, варенье, банки. Тут работы по горло. Я сначала со зла осталась, а теперь и не уехать — она одна не справится, и Глухово этот наш проклятый, тут пока всё закатаешь...

— Когда закончится — приезжай, — сказал Дядя Жора. — Не торопись. Урожай — дело святое. Шуба подождёт.

— А ты как — справляешься?

— Я справляюсь, — Дядя Жора закрыл глаза. — Я, Тома, очень справляюсь. Поверь.

Они поговорили ещё немного — о пустяках, о банках, о том, что Лизка совсем разжирел без хозяйки, о том, что соседка по подъезду тётя Валя про какие-то корки от тыквы выспрашивает. И Дядя Жора, повесив трубку, ещё долго сидел у телефона. И в груди у него было очень тихо.

Но в этой тишине постепенно начинало что-то поднывать.

Какое-то — он сначала и не понял, что — мелкое, занудное, ноющее. Не больно, нет. Но и не отпускает. Как заноза под ногтем.

***

Дядя Жора не понял в этот день. Не понял и на следующий, хотя в этот день он сжёг в плите пустой документ на чужое имя и два чужих паспорта (карточки и доллары спрятал в комоде, под бельём, как Аркаша свою заначку — и подумал, грустно, что в этом мире всякий по-своему прячет деньги от жены, даже если жены пока нет в доме). Не понял на третий, когда по телевизору в выпуске «Подробностей» показали репортаж — «трагический пожар в престижном посёлке Конча-Заспа, владелец дачи, известный предприниматель, погиб вместе с тремя сотрудниками охраны, ведётся следствие, рассматриваются версии бытового возгорания и преднамеренного поджога», и крупно дали кадр обугленного фундамента, и Дядя Жора, на минуту замерший с чашкой чая, отметил только, что подвал — где челюсть лежала — действительно полностью прогорел, как и было задумано.