Дядя Жора сделал шаг к ней. Один. Против воли, как будто сам не своими ногами шёл — а кто-то его этот шаг тонко, аккуратно, почти любовно подтолкнул сзади под локоть.

Он сразу понял, что это не дух.

Дух бы он узнал. От духов тянуло холодком — ровным, сухим, неагрессивным, как тянет от хорошо проветренного подвала; и сквозь духов просвечивали газетные киоски, и киоск «Союзпечати» сейчас сквозь старуху не просвечивал нисколечко — она была плотная, тяжёлая, очень здешняя.

От старухи тянуло другим.

Тянуло горячим. Душным. Тяжёлым. Будто кто-то близко, в самое лицо, поднёс ему открытую заслонку дровяной печи — не той, что только разгорается, а той, где угли уже село́, прогорели, и оттуда, изнутри, идёт сухое, скрытое, ровное жжение. От этого «дыхания» — а оно шло именно от неё, Дядя Жора готов был поручиться, не из её рта, а как-то прямо отовсюду, от всей её сутулой фигуры, — у Дяди Жоры в висках начало тихонько постукивать, и в груди под рёбрами, у самого сердца, вдруг чётко заныло то самое тонкое, нехорошее чувство, какое бывает у человека, если он по неосторожности схватился голой рукой за неизолированный провод — и провод, к счастью, оказался не под током, но провод знал, что под током он мог бы быть, и кисть от этого знания холодеет надолго.

— Ну, — прокаркала старуха, разглядывая его внимательно, как разглядывает мясник теплую ещё тушу на крюке, прикидывая, куда у неё какой кусок класть. — А ты, милок, я гляжу, с духами знаешься, а?

Внутри у Дяди Жоры всё похолодело. Он попытался дать заднюю, изобразить лицо «не понимаю, о чём вы».

— Какие духи, — сказал он сипло, и сам услышал, что голос у него с первого же слова не свой. — Бабушка, вы это, не туда. Я электрик. По проводам.

Это была чистейшая правда. Не подвох, не уклон — просто правда. Ровно так Дядя Жора и думал о себе. Но старуха посмотрела на него ещё пристальнее, и в чёрных глазах её мелькнуло что-то насмешливое, понимающее, и одновременно такое тяжёлое, чему у Дяди Жоры в собственной голове никакого слова не нашлось бы.

— Электрик, — повторила она с расстановкой. — Электрик. По проводам.

Она кивнула пару раз, будто соглашаясь сама с собой. Кивок у неё был странный — голова двигалась не на шее, а как-то всем чёрным коконом, целиком, как у плохо насаженной куклы на шарнире.

— Ну, если электрик — то мне как раз. Проводку обновить надо. У меня квартирка на Тарасовской, проводка — с войны. И сын далеко, и за всё надо самой. А ты, видать, добрый человек.

Она шагнула ближе.

Дядя Жора почему-то — это он потом, на лестничной площадке у себя дома, разбирая случившееся, понял ясно — он почему-то не отступил. Это не он стоял на месте. Это его держали. Не за рукав, не за плечо, не за совесть — а откуда-то изнутри, как держит сильный электромагнит мелкую железку. И этот магнит шёл от неё.

Старуха протянула к нему сухонькую, в тёмных пятнышках, руку. Пальцы у неё были длинные — длиннее, чем положено старушечьим пальцам, и непропорционально худые, кожистые, с почерневшими у самых кончиков ногтями, как будто она этими ногтями копала землю и не отмывала их потом ни разу. На среднем пальце сидело маленькое, тёмное, неприметное колечко — обычное вроде, серебряное, простенькое, — но Дядя Жора, скоситв глазом, увидел на нём то, что увидеть на колечке не ожидаешь: на гладкой плоскости вделан был маленький камешек, чёрный, с неровной красноватой жилкой по середине. Жилка была — Дядя Жора потом не мог себе объяснить, отчего эта мысль так чётко у него тогда сложилась, — жилка была живая. Она в свете фонаря над «Гастрономом» едва приметно пульсировала. Один раз за пять секунд. Раз. Раз.

— Дай телефончик-то, милок. На бумажке. Я тебе позвоню, договоримся.

И вот тут Дядя Жора совершил ровно ту ошибку, какую совершает каждый второй мастеровой в этом городе.

Он полез в карман.

* * *

В кармане у него лежала пачка визиток — недавнее приобретение, чем он, между прочим, гордился. Николай, технически продвинутый сосед, не только мучил его банковским приложением, но и за пивом как-то однажды объявил: «Жора, в наше время без визитки — никто. Сделай. Стоит копейки, а солидности на рубль». И отвёл его к какому-то знакомому, что печатал визитки в подсобке у газетного киоска. Через два дня Дяде Жоре выдали стопочку: голубоватый картончик, фамилия, имя, отчество, надпись «электрик любой сложности», адрес домашний, домашний телефон.

Дядя Жора, гордясь нововведением, протянул старухе визитку.

Она взяла её крючковатыми пальцами. Не торопясь. Очень аккуратно, как берут не визитку, а тонкую, хрупкую расписку — берут так, будто давно её ждали и боятся помять.

Посмотрела. Прищурилась — на свету, под фонарём над «Гастрономом», едва различимым в сумерках. Прочитала всё.

И мгновенно — Дядя Жора готов был поклясться — мгновенно её лицо изменилось. Изменилось не во вкрадчивое, как было до этой минуты. Изменилось — в довольное. В сытое.

Это была улыбка. Тонкая, узкая, едва заметная — складка, прорезавшая её морщинистую щёку чуть-чуть, не больше, чем на пол-пальца, — но улыбка несомненная. Та самая улыбка, которая бывает у кошки, когда она наконец, после долгой засады в кустах, услышала прямо у себя под носом возню крупной мыши и поняла, что эту крупную мышь можно теперь брать спокойно, не торопясь, по правилам. Кошачьим.

И что-то ещё, очень кратко, тогда произошло у неё в глазах. Дядя Жора не смог это потом точно описать, даже самому себе. На какую-то долю секунды — короче, чем мигает индикаторная лампочка в его собственной отвёртке, — на какую-то такую долю чёрные её глаза словно подернулись изнутри другим цветом. Не белком, белка у них там, кажется, и не было вовсе. А другим. Тёмно-красным. С такой матовой, не отражающей света глубиной, какая бывает у углей в догорающей печке, если её открыть среди ночи и заглянуть прямо в пасть. Глубина была — мгновение. И — пропала. И снова смотрели на него обычные старушечьи чёрные глаза. Только улыбка осталась. Тонкая. Сытая.

Маленький камешек на серебряном колечке между тем пульсанул чуть сильнее — на одно деление, как стрелка вольтметра при коротком пробое.

— Хорошо, милок, — сказала она ровным, тихим, надтреснутым голосом, будто продолжая прерванный сто лет назад разговор. — Хорошо. Жди звоночка.

И, не прощаясь, развернулась — медленно, всем чёрным коконом сразу, — и пошла прочь, в проулок.

Дядя Жора стоял и смотрел ей вслед.

Шла она странно. Не как ходят старухи — ни шаркающе, ни мелкими шажками, ни опираясь на палку (палки у неё, кстати говоря, не было; и сумки никакой не было; и вообще ничего, кроме её самой и её колечка); шла она ровным, спокойным, не очень-то и старушечьим шагом, и подошвы её тяжёлых чёрных башмаков на удивление мягко не стучали о брусчатку — будто она каждым шагом не на брусчатку наступала, а на что-то заглушающее, упругое, не пускающее звук.

И ещё странность — Дядя Жора уже потом понял, не сразу: за все эти долгие секунды, что он провёл со старухой лицом к лицу, мимо них по Пушкинской прошло, наверное, человек двадцать. Кто-то к Бессарабскому, кто-то от Бессарабского. Молодая парочка с мороженым. Мужичок с папкой. Школьник с рюкзаком. Никто из этих двадцати человек на старуху не посмотрел. Ни один. Ни разу. Не повернул головы, не зацепился взглядом, не отметил даже краем глаза. Будто её для них и не было.

«Только для меня, — отстранённо, очень тихо подумал Дядя Жора, ещё стоя на месте. — Только мне видно. Это, значит, я ей и нужен. Это, значит, она ко мне».

Чёрная сутулая фигура её, между тем, аккуратно, не оборачиваясь, дошла до угла Пушкинской и Бассейной, повернула — и пропала. Так быстро пропала, будто за углом её ждали и сразу же подхватили.

Дядя Жора потоптался ещё немного на месте, поправил авоську — картошка показалась ему вдруг неприятно тяжёлой, как чужая, — и сделал короткий, мужской, бесполезный жест: перекрестился. Так, по-стариковски, тремя пальцами, по правому плечу, по левому, по середине груди. Дядя Жора, надо сказать, в Бога особо не верил — он верил в фазу, ноль и землю, — но в эту минуту его рука сама вспомнила то, что ей когда-то, в детстве на Полтавщине, показывала бабка. Рука вспомнила раньше, чем голова.