«Я уже, кажется, сам иду к вам».

Нормальные люди после таких фраз делают шаг назад.

Я же, похоже, стояла и ждала, когда он подойдёт ближе.

Чтобы не сойти с ума окончательно, я ушла в работу с головой. В прямом смысле. Буквально. До вечера у меня было три консультации, одна истеричная семья с визой в Испанию, пара с медовым месяцем в Черногории и женщина, которая сорок минут выбирала между октябрём в Тоскане и ноябрём на Мадейре, но на самом деле просто хотела, чтобы ей кто-нибудь сказал, что развод — это ещё не конец света.

— Берите Тоскану, — сказала я ей под конец. — Там воздух помогает не драматизировать.

— Вы уверены? — спросила она.

— Нет. Но там вино и красивые пейзажи. Иногда этого достаточно.

Она ушла благодарной, а я поймала себя на том, что говорю чужим людям то, чего сама себе сказать не умею.

Кира, разумеется, следила за моим внутренним распадом с нехорошим энтузиазмом.

— Ты сегодня странная, — заявила она, когда мы обе наконец выбрались на кухню с кофе.

— Уточни.

— Улыбаешься в пустоту. Замираешь на полуслове. Дважды вместо имени клиента чуть не сказала «Роман».

— Не было такого.

— Было. Я слышала. Ещё немного — и ты начнёшь рисовать его фамилию на полях блокнота.

— Кира.

— Что?

— Иногда я думаю, что тебе нужно меньше знать о людях.

— А я думаю, что тебе нужно перестать играть в холодную женщину. У тебя плохо получается.

Я открыла холодильник, достала бутылку воды и молча сделала несколько глотков.

— Он позвонил мне после Алины, — сказала я наконец.

— И?

— И не стал ничего объяснять лишнего. Просто признал, что не знал, и… услышал.

— Вот видишь. Уже лучше, чем половина рынка.

— Ты меня сейчас утешаешь или продаёшь ему рейтинг?

— Я смотрю на факты. Пока он не врёт, не юлит и не делает вид, что у тебя истерика на пустом месте.

— Может, это временно.

— Может. Но пока у тебя есть не теория, а живой мужчина, который идёт к тебе сам. Это редкость. Обычно они либо мнутся, либо берут напором, либо исчезают после первого напряжённого разговора.

Я закрыла бутылку и уставилась на неё, как на сложное философское явление.

— Мне всё равно страшно.

Кира смягчилась.

— Это нормально. Ты не влюбляешься в него по расписанию. Ты просто чувствуешь, что почва под ногами уже не такая твёрдая, как раньше. Но, Лад… — она коснулась моей руки. — Иногда хорошие вещи именно так и начинаются. Не удобно. Не безопасно. Не по плану.

В этот момент мой телефон снова завибрировал.

Я уже знала, от кого.

Роман Ветров:

Вы сегодня освободитесь раньше девяти?

Я прикусила губу.

Зависит от того, зачем вам это знать.

Хочу украсть вас хотя бы на час.

— О-о-о, — протянула Кира, даже не видя текста. — По лицу читается, что там что-то мерзко обаятельное.

— Он хочет меня украсть.

— Ну наконец-то хоть кто-то оценил, какой ты дефицит.

Я вздохнула и напечатала:

Я работаю.

Я тоже. Но это не мешает мне хотеть вас видеть.

Чёрт бы его побрал.

На час — могу. После восьми.

Ответ пришёл мгновенно:

Тогда в 20:15 буду у агентства. И, Лада…

Пауза.

Новое сообщение.

Не спорьте сегодня со мной слишком много. Я и так на пределе.

Я уставилась на экран.

— Всё, — торжественно прошептала Кира. — Я его уже боюсь и уважаю.

— Почему у всех вокруг так быстро складываются к нему чувства?

— Потому что у него, видимо, редкая способность не тратить чужое время. А ещё потому, что тебе от него явно сносит крышу.

Я ничего не ответила.

Потому что спорить с очевидным уже становилось утомительно.

К восьми вечера я снова выглядела так, будто не собиралась никого впечатлять, но всё равно почему-то надела тёмное платье, длинное пальто и серьги, которые делали шею тоньше. Самообман — древнейшее женское искусство.

Он приехал вовремя.

Я вышла, и он сразу открыл мне дверь машины, но, прежде чем я села, задержал взгляд на моём лице.

— У вас был тяжёлый день.

— Это комплимент или диагноз?

— Наблюдение.

— А я думала, вы сегодня постараетесь не быть слишком внимательным.

— Я старался. Не вышло.

Я села в машину, чувствуя, как от одной этой спокойной фразы внутри уже снова всё приходит в движение.

— Куда мы едем? — спросила я, когда он тронулся с места.

— Есть место. Там тихо.

— Вы маньяк на фразе «там тихо».

— А вы всё ещё садитесь в машину.

— Это моя большая ошибка.

— Или лучшая за неделю.

Я отвернулась к окну. Чисто чтобы не улыбаться.

Место оказалось небольшим гастробаром на крыше старого дома. Никакой показной модности, никаких толп, никакого грохота. Тёплый свет, панорамные окна, вид на вечерний город и столик в углу, будто заранее ждавший только нас.

— Вы точно не любите лишнее, — заметила я, когда мы сели.

— Не люблю.

— А меня почему приглашаете уже второй раз?

— Потому что вы лишней не ощущаетесь.

И снова. Снова это его умение говорить в лоб так, будто он просто сообщает факт, а не втыкает мне под рёбра что-то острое и горячее.

— Опасно разговариваете, Роман.

— Вы тоже.

— Это неправда.

— Правда. Вы просто делаете это через сарказм.

Нам принесли меню, но выбор сегодня был уже не главным. Сегодня в воздухе висело другое напряжение — более плотное, зрелое, как перед грозой. После Алины мы оба понимали, что игра в лёгкость немного закончилась.

— Расскажите мне о ней, — сказала я, не глядя в меню.

Он отложил карту вин.

— Хотите именно сейчас?

— Хочу не выдумывать лишнего.

Роман кивнул.

— Алина была помолвлена с моим старшим братом. Давно. Потом они расстались. Не красиво, не тихо, без дружбы на прощание. Но через время так сложилось, что она всё равно осталась в орбите семьи — по работе. Она хороший специалист. Жёсткий. Рациональный. Иногда слишком. Всё.

— И всё?

— Всё.

— Она вас любит.

Он посмотрел на меня спокойно.

— Возможно.

— А вы?

— Нет.

Я всматривалась в его лицо, пытаясь поймать хоть малейшую тень лжи. Не поймала.

— А раньше?

Он чуть отвёл взгляд.

— Раньше я был занят своей жизнью.

— Очень дипломатично.

— Очень честно.

— То есть вы никогда…

— Нет, Лада. Я с ней не был.

Я сделала вдох, сама не заметив, как сильно ждала именно этого ответа.

— Почему тогда она так себя ведёт?

— Потому что привыкла считать, что понимает людей лучше, чем они сами. И потому что не любит терять влияние.

— И я её раздражаю?

— Вы раздражаете многих. Но мне это нравится.

Я прищурилась.

— Вы опять съезжаете в опасную зону.

— Я предупреждал, что я на пределе.

— От чего?

Он подался вперёд, опираясь локтями о стол.

— От того, что всё время думаю о вас, а вы то злитесь, то исчезаете, то смотрите так, будто сейчас поцелуете, а потом сразу же ставите стену.

У меня мгновенно пересохло во рту.

— Это нечестно.

— Почему?

— Потому что вы говорите то, что я сама себе запрещаю даже думать.

— А вы попробуйте не запрещать.

Вот так просто.

Как будто это вообще возможно.

Вечер шёл странно. Мы ели, говорили, иногда замолкали, и это молчание не давило — оно было наполненным. Я узнала, что он ненавидит бессмысленные совещания, умеет готовить мясо лучше большинства шефов, не выносит навязчивых людей и почему-то любит ночные дороги. Он узнал, что я боюсь разочарований сильнее одиночества, в школе мечтала уехать в Италию и до сих пор, когда устаю, пересматриваю фотографии чужих отелей как средство психотерапии.

Иногда он смотрел на меня так внимательно, что я сбивалась с мысли.

— Не делайте так, — сказала я в какой-то момент.

— Как?

— Будто пытаетесь запомнить моё лицо.

Он ответил не сразу.

— Я и пытаюсь.