— Какой ужас.

— Молчи. Подними подбородок.

Через полчаса я смотрела на себя в зеркало и вынуждена была признать: Кира знает своё дело. Лёгкий макияж, чуть выразительнее глаза, волосы уложены мягче обычного, тёмно-синяя блузка, чёрные брюки с высокой талией, серьги, которые я обычно берегла на «особый случай».

— Вот, — удовлетворённо выдохнула Кира. — Теперь ты выглядишь как женщина, которая умеет сказать «нет», но иногда из жалости говорит «да».

— Ты сейчас очень странно меня поддерживаешь.

— Иди уже. И не забудь: если он окажется идиотом, ты присылаешь мне пустое сообщение, и я тебе звоню с легендой про срочную аварию.

— А если он не идиот?

Кира улыбнулась.

— Тогда просто живи этот вечер.

Ровно в двадцать ноль-ноль я вышла из здания агентства — и увидела его сразу.

Роман стоял у машины, засунув руки в карманы тёмного пальто. Под фонарным светом он выглядел даже опаснее, чем днём. Слишком собранный. Слишком спокойный. Слишком мужской в этой своей неподвижности.

Когда он заметил меня, его взгляд изменился. Не кардинально, не театрально. Но достаточно, чтобы у меня внизу живота стянулось что-то тёплое и тревожное.

Он подошёл.

— Добрый вечер, Лада.

— Добрый.

— Вы пришли.

— Пока да.

— Уже неплохо.

— А где блондинка?

Он коротко усмехнулся.

— Сегодня? Далеко.

— То есть она всё-таки существует.

— Существует, — кивнул он. — Но вам не о чем беспокоиться.

Это, конечно, совершенно не помогло.

Он открыл передо мной дверь машины. Я села, сохраняя достоинство, насколько это вообще возможно, когда внутри у тебя всё слегка вибрирует от чужого присутствия.

В машине пахло чистотой, холодным вечером и им. Снова этим его невозможным, сухо-пряным запахом. Я пристегнулась, глядя прямо перед собой, и услышала, как он обошёл капот и сел за руль.

— Куда мы едем? — спросила я.

— Ужинать.

— Это слишком размыто.

— В тихое место. Без толпы. Без анимации. Как вы уже поняли, я последовательный.

— Надеюсь, без внезапных женщин.

— Надеюсь, без бывших в телефоне.

Я повернула голову.

— Это был удар ниже пояса.

— Вы первая начали.

— Потому что вы загадочный.

— Нет. Потому что вы нервничаете.

— Я не нервничаю.

— У вас сжаты пальцы на сумке.

Я тут же отпустила ручку.

Он улыбнулся. Очень слабо. Но я увидела.

— Это почти нечестно, — пробормотала я.

— Что именно?

— Что вы всё замечаете.

— Привыкайте.

— Смелое заявление для первого ужина.

— А вы уже допускаете второй?

Я открыла рот — и тут же закрыла. Он снова это сделал. Поддел так, что ответишь резко — проиграешь, промолчишь — тоже.

— Вы специально? — спросила я.

— Да.

— Зачем?

— Потому что мне нравится, как вы смотрите, когда злитесь.

Я отвернулась к окну. На улице текли огни, мокрые витрины, тёмные силуэты прохожих. Всё это внезапно стало слишком далёким и плоским по сравнению с тем, что происходило в этой машине.

Ресторан оказался небольшим, дорогим и очень тихим. Никакой показной роскоши, никаких золотых люстр. Тёплый свет, дерево, темнота за окнами, музыка почти на уровне дыхания. Место, куда приводят либо тех, на кого хотят произвести впечатление, либо тех, кто и без того слишком важен, чтобы шуметь.

Когда нам подали меню, я поняла, что действительно голодна. Не только физически. За последние двое суток я жила на кофе, нервах и постоянном внутреннем напряжении.

— Выберите сами, — сказал он.

— Почему?

— Хочу посмотреть, что вы любите.

— Это опасный путь.

— Почему?

— По еде можно узнать о человеке больше, чем хотелось бы.

— Отлично. Значит, выберу этот способ.

— А если я люблю картошку фри и хаос?

— Тогда мне будет ещё интереснее.

Я изучала меню, а он — меня. Я чувствовала это почти физически.

— Хорошо, — сказала я наконец. — Тогда берём морского окуня, тёплый салат, пасту с трюфелем и… если вы не начнёте закатывать глаза, десерт в конце.

— Я похож на человека, который запрещает десерт?

— Вы похожи на человека, который не любит лишнее.

— А вы?

— А я люблю то, от чего становится легче жить.

— Это хорошая позиция.

— Особенно после бывших.

— Вы часто будете его вспоминать?

Я подняла взгляд.

— Ревнуете?

— Уточняю масштаб разрушений.

И снова — как ему удаётся говорить это с таким лицом, будто он обсуждает курс валют?

Мы заказали еду и вино. Я отказалась от крепкого, он не настаивал. И это тоже почему-то подкупало: рядом с ним не приходилось отбиваться от банальностей.

Разговор сначала шёл осторожно. Работа, путешествия, города, отели, нелепые туристические истории. Я рассказала, как однажды отправила семейную пару в Верону, а они через сутки вернулись в номер поругавшимися из-за того, что оба считали себя Джульеттой. Он впервые засмеялся по-настоящему — коротко, низко, с тем самым хрипловатым звуком, от которого у меня по спине пробежали мурашки.

— А вы? — спросила я. — Чем занимаетесь, кроме того, что пугаете людей в холлах?

— Строю.

— Что именно?

— Проекты. Объекты. Иногда людей. Но это реже.

— Последнее особенно обнадёживает.

— Не бойтесь. Вас я пока не строю.

— Пока?

— Вы слишком упрямая. Нужно время.

Я отложила вилку.

— Вот скажите честно, вы со всеми женщинами так разговариваете?

Он посмотрел на меня в упор.

— Нет.

— А со мной почему?

— Потому что вы не просите быть удобной.

Я на секунду замолчала.

— А если попрошу?

— Не поверю.

Вот так и вышло, что за первый час ужина я то смеялась, то злилась, то ловила себя на том, что слушаю его слишком внимательно. Он не был мягким. Не пытался казаться проще, чем есть. Не играл в удобного мужчину. В нём чувствовалась привычка решать, брать на себя, не суетиться, не оправдываться. Обычно именно такие люди меня бесили сильнее всего.

Обычно.

Когда принесли десерт — тонкий тёплый пирог с грушей и шариком мороженого — я уже почти перестала думать о блондинке. Почти.

Почти — до тех пор, пока на его телефон не пришло сообщение, и на экране, лежащем рядом, не высветилось имя: Алина.

Я увидела. И он заметил, что я увидела.

Внутри меня мгновенно что-то захлопнулось.

Я взяла ложку и очень спокойно сказала:

— Ваша загадочная женщина?

Он не потянулся к телефону. Не стал переворачивать экран. Не заюлил. Просто ответил:

— Да.

Вот и всё.

Вот и вся цена красивому вечеру.

Я положила ложку обратно на тарелку.

— Понятно.

— Лада.

— Нет, правда. Всё отлично. Просто теперь картина полнее.

— Какая картина?

— Та, в которой вы приглашаете меня ужинать, пока у вас есть женщина, которой можно писать в девять вечера.

Он медленно выпрямился в кресле.

— Это не то, что вы думаете.

— Мужчины всегда так говорят.

— А вы всегда судите раньше времени?

— Обычно вовремя.

Тепло вечера мгновенно исчезло. Вместо него возникло знакомое, холодное и злое чувство самозащиты.

— Кто она? — спросила я.

— Бывшая невеста моего брата.

Я моргнула.

— Что?

— Сейчас она управляет одним из наших проектов. И да, мы иногда общаемся. По делу.

— Вы шутите?

— Нет.

— И вы считаете, что я должна была догадаться сама?

— Нет. Но могла спросить, а не делать выводы.

Ах вот как.

— Простите, что не прошла ускоренный курс вашей внутренней иерархии женщин, которые заходят без стука, — сказала я резко. — У меня не было памятки.

Он посмотрел на меня тяжёлым взглядом. Тем самым, от которого хотелось либо замолчать, либо наговорить ещё больше.

— Вы обиделись, — констатировал он.

— Я не люблю быть запасным вариантом.

— Вы не запасной вариант.

— Тогда не ведите себя так, будто привыкли объяснять очевидное постфактум.