На кафедру поднимается аптекарь. Он сутулится, выглядит так, будто смирился с неизбежным.

— Знакомы ли вам эти двое? — прокурор указывает на Виллемса и Ив.

— Да, господин Прозекуре, — мямлит аптекарь, пряча глаза. — Это госпожа Ивл Фьорд и нотариус ее покойного… — на этих словах свидетель сглатывает, — мужа Генрих Виллемс.

— Не могли бы вы пояснить свою заминку на слове “покойный”? — Прозекуре останавливается в нескольких шагах от аптекаря и прожигает его убийственным взглядом.

— Дело в том, что… что… — аптекарь умоляюще смотрит на прокурора, слова даются ему нелегко.

— Если не хотите говорить сами, не надо, — холодно цедит тот, — тогда мы предоставим слово уликам. Вот только улики не получают снисхождение за сотрудничество со следствием.

Аптекарь белеет и поспешно отвечает:

— Нет-нет! Я все скажу… Чуть больше года назад ко мне в аптеку зашел Генрих Виллемс и спросил, могу ли я сделать яд. Я предложил ему яд для крыс, которым мы торгуем. Это наше лучшее изобретение: действует только на грызунов. Если питомец или маленький ребенок найдет и съест хоть десять ложек, ему ничего не будет, а вот крысы дохнут сотнями от одной гранулы.

— И как на предложение отреагировал Виллемс?

— Он сказал, что ему не нужен безопасный для человека яд — наоборот, нужен опасный. Я отказал, но он… Он пообещал рассказать властям, что серия загадочных смертей старушек связана с моим экспериментальным зельем для омоложения.

Зал перешептывается. Аптекарь затравленно смотрит на зрителей, затем снова на прокурора.

— Несколько моих старых клиенток согласились участвовать в моих исследованиях. Втайне от мужей и детей. К сожалению, первые несколько ампул были с неверными дозировками. Пять подопытных умерли. Я боялся, что кто-то из них рассказал об экспериментальном препарате… И был прав. Одна из женщин попросила своего нотариуса Генриха Виллемса в случае ее смерти предать огласке мои исследования. Но он прикрыл меня. А взамен попросил сделать ядовитый порошок.

Зал взрывается яростными криками. Видимо, история со старушками была больной темой для многих в городе.

Аптекарь рассказывает в подробностях, как и из чего он сделал яд, какие у него эффекты, как и когда передал его Виллемсу.

Затем на месте для свидетелей его сменяет повар. Не дожидаясь вопросов Прозекуре, он начинает:

— Я работал личным поваром господина Фьорда двадцать лет. Это был честнейший и милейший человек, и готовить для него было честью. Поэтому, когда госпожа Ивл попросила добавить в блюдо господину неизвестный порошок, я отказался. Беда в том, что не совсем честен был я. Я влюбился в свою подчиненную — кухарку Фро Джонс. И… заставил быть со мной под страхом потерять работу и получить волчий билет.

Чувствую, как на этих словах рядом напрягается Тони. Поворачиваюсь к нему и вижу… совершенно спокойное лицо. Только сжатые челюсти и полный жгучей ненависти взгляд, направленный на свидетеля, выдают внутреннюю бурю. Мальчик быстро учится.

Я ничего не знаю об этой ситуации и в который раз восхищаюсь стойкостью Фро, которая, несмотря на эту грязную историю, осталась чистой, доброй и полной любви. И даже, кажется, сумела сохранить сердце и найти счастье.

Свободную руку кладу Тони на плечо. И мальчик едва ощутимо расслабляется.

— Оказывается, — продолжает между тем повар, — госпожа Ивл всё знала. Знала не только о Фро, но и о десятке горничных и прочих служанках, которые попались мне на глаза за двадцать лет службы в доме Фьордов. И она предоставила мне выбор: либо я добавляю порошок в блюдо господина и после этого тихо увольняюсь, либо она рассказывает городской страже о моих… проделках.

Повар старательно отводит взгляд и старается не смотреть на меня или на Тони. Отравленное блюдо, кстати, отец Реджины не съел. Что-то ему не понравилось.

Последним показания даёт слуга Фьорда. Он долгие годы обворовывал господина. Опасаясь, что Ивл донесет об этом, он согласился добавить яд в утренний кофе Фьорда. И снова смерть обошла графа стороной — оказалось, что кофе нейтрализует отраву.

— Пришлось всё брать в свои руки, не так ли, госпожа Ивл? — резко оборачивается к подсудимой Прозекуре.

Та встречает его выпад ледяным спокойствием:

— Не понимаю, о чем вы.

Все участники процесса замолкают. Снова зал окутывает звенящая, напряженная тишина.

На лице Прозекуре торжественная улыбка. Он подходит к столу Ивл и ставит перед ней флакончик от помады.

— А что вы скажете теперь?

Ивл дергается, словно в нее выстрелили, и замирает. Смотрит перед собой.

— Мы нашли это в вашей комнате во время обыска, — режет тягучую тишину голос Прозекуре. — Вы нанесли отравленный состав на губы и… буквально зацеловали мужа до смерти. Вы очень рисковали, потому что и сами могли отравиться… Но ставки, видимо, были слишком высоки...

Вдруг Ивл хватает флакон, в одно движение раскручивает его, зачерпывает пальцем ярко-красную помаду и заталкивает в рот.

— Теперь вы слушайте! — торжествующе кричит Ивл. — О! Я выскажусь! Я столько лет терпела старика Фьорда и его дочь. И всё ваше поганое высшее общество, где всем всё достаётся просто так, по наследству!

Дамы закатывают глаза и организованной волной падают в обмороки, мужчины хмурятся, юноши исступленно обмахивают матерей, сестер и невест веерами. Служанки толкают в носы госпожам нюхательную соль.

Виллемс безвольно сидит в кресле, закрыв лицо одной рукой.

Стражники стоят неподвижно в напряженных позах, некоторые держат ладони на оружии, чтобы в одно движение обнажить его. Челюсти стиснуты, глаза прищурены. Они напоминают затаившихся хищников. Тони ерзает на скамье.

Лишь прокурор, судья и Ричард спокойны, как статуи.

— Да, это я отравила мужа! — не унимается Ивл. — Я просто хотела счастья! Быть счастливой, свободной… Понимаете?.. Молчите? Ну конечно, где вам, слабакам и трусам, понять! На что готова пойти настоящая женщина, лишь бы стать свободной и независимой!

Она еще орет что-то безобразное, а у меня перед глазами встают образы Фро, Сард, Агнешки и ее подруг… У них старт был хуже, чем у Ивл, но они добились всего, о чем кричит эта полоумная женщина. И при этом остались людьми и сохранили свет в душе.

Ивл продолжает говорить. Она впадает в раж и признается в преступлениях, о которых ее не спрашивали. И судя по реакции стражи и судьи, даже не знали. Отравленные служанки, украденные и перепроданные фамильные ценности, махинации…

Она говорит-говорит-говорит… Выливает потоки грязи на оторопевших зрителей. Дамы давно очухались от обмороков и полулежат, изогнув шеи, чтобы лучше видеть неумолкающую преступницу. Веера, мешочки с солями — всё замирает в воздухе.

А Ивл всё говорит.

Слишком долго для того, кто наелся яда.

— Ну всё, — удовлетворенно рычит Прозекуре, — пора заканчивать этот спектакль. Подсудимая уже наговорила себе на несколько пожизненных.

Ивл замолкает. Стоит замерев. Глаза наполняются отчаянием. До нее начинает доходить.

Прозекуре поворачивается к присутствующим и поясняет:

— Неужели вы думали, что мы дадим этой страшной женщине настоящий яд? Мы планировали лишь спровоцировать ее на признание, а открыли… шкаф, из которого так и сыпятся скелеты.

Ивл медленно поворачивает голову в мою сторону, вонзает в меня ненавидящий взгляд.

— Это всё из-за тебя… — тянет она. — Тебе всё падает с неба, все блага преподносятся на блюдечке… Раньше — потому что ты была дочерью графа Фьорда. Теперь… Потому что ты, — выплевывает она с презрением, — подстилка господина губернатора!

В грудь точно раскаленный шип вгоняют. Я ощущаю опаляющие взгляды всех присутствующих, чувствую, как лицо вспыхивает. Щеки и лоб горят, перед глазами пелена. Ивл умудряется испортить даже такой день.

Ричард не отпускает моей ладони, сжимает ее крепко и при этом нежно. Я не могу перевести на него взгляд от унижения. Вижу только мачеху, образ которой плывет от выступивших слез.