— Верно. Хотя, наверное, если бы ты умела читать по губам, это могло бы сработать.

— Черт возьми, Фредди, — говорит она. — Мне так жаль.

— Кто мог пойти на все эти ухищрения, чтобы заставить тебя думать, что это сделал я? И что для тебя значил Фредди? Кто бы это ни сделал, он хотел убрать его с дороги и не дать мне вмешаться. Это попахивает политикой. А я не люблю политику.

Политика магов. Она похожа на обычную политику, только с большим количеством заказных убийств, проклятий и еще более отмороженными политиками. Ненавижу это. Я старался держаться в стороне. Я знал, что это ненадолго. Я слишком заметен. У меня слишком громкая репутация. Но я бы предпочел прожить еще хотя бы месяц, прежде чем меня втянут в это дерьмо.

Кто-то пытается заставить меня действовать, или Аманду, или, черт возьми, не знаю, кого еще. Что бы ни происходило, мне это не нравится. Меня уже слишком часто использовали как пешку, и из-за этого погибли мои друзья и родные.

— Отто, — говорит она. Она встает и поворачивается ко мне. Усталость никуда не делась, но в ее взгляде читается решимость, которую она явно унаследовала от своего отца. Эта женщина сделана из железа. Я бы посочувствовал тому, кто ее разозлил, но теперь он тоже в моем списке врагов.

— Отто?

— Мой кузен. Отто Вертер. Он пытается загнать меня в угол. И ему это удастся, если только… черт, я даже не знаю, зачем я вообще пытаюсь с этим бороться.

— Похоже, он думает, что я могу что-то сделать, чтобы вызволить тебя из этой передряги, — говорю я. — Какую особую помощь, по его мнению, я могу тебе оказать?

— Мне нужно, чтобы ты убил его для меня.

"Никель-дайнер" одно из сохранившихся заведений ушедшей эпохи. По крайней мере, само здание стоит здесь уже очень давно. Оно названо так не потому, что в меню есть блюда по пять центов, и, кстати, попробуйте пончики с кленовым сиропом и беконом, пальчики оближешь, а потому, что оно находится на Пятой улице. Как в песне Тома Уэйтса о трущобах "На Никеле"[2]. В нескольких кварталах к востоку находится сам Трущобный район по крайней мере, так было раньше. Этот район больше всего пострадал, когда город охватила огненная буря. Погибло столько людей, что и не сосчитать. И столько призраков.

Мы сидим в угловой кабинке в глубине закусочной. Отсюда хорошо видно, и мы не сидим спиной к окнам. Я вижу, как по улице идут или проезжают живые. Их гораздо меньше, чем мертвых.

Я не сажусь спиной к окнам, потому что в меня столько раз стреляли, что я уже устал вытаскивать осколки стекла из пулевых ран.

Не знаю, что оправдывает Аманду, но, несмотря на ее положение в обществе и влияние ее отца, а может, и благодаря им, она явно ходит с мишенью на спине.

Не помню, сколько ей лет, но сейчас на ней огромный свитер, она ест картошку фри, политую шоколадным коктейлем, и выглядит невероятно юной.

Снаружи мир наводнен призраками: Эхо, Призраками и Странниками. Их так много, что граница между миром живых и миром мертвых местами истончается. А здесь свет, тепло, картошка фри и шоколадный коктейль. Мир очень странное место.

— Сколько тебе было, когда тебя подстрелили на той вечеринке на складе? — спрашиваю я.

Она замирает с картошкой во рту.

— Семнадцать, — отвечает она. — Сейчас мне двадцать три. — Когда Кецалькоатль решил сжечь Лос-Анджелес, он взял с собой психопатку-сикарию из Мексики, чтобы та посеяла как можно больше хаоса. Она убила много людей. Из-за этих убийств на меня стали косо смотреть. Это было весело.

Она начала с Аманды. Подошла к ней посреди вечеринки на складе и разнесла ей голову прямо на танцполе. По крайней мере, так все думали. Но если ты наследник самого могущественного мага в городе, то, черт возьми, позаботишься о том, чтобы у тебя были какие-то защитные механизмы.

Ситуация с призраками в Даунтауне стала лучше, чем раньше, но я все еще вижу места, где призраки могут прорваться. И если это случится, будет полный пиздец. Призраки питаются жизнью. Когда мне нужно что-то от призрака, я подкупаю его свежей кровью. Достаточно нескольких капель, и жизнь призрака утекает в мгновение ока. Представьте, что может натворить один-единственный призрак, если он прорвется.

К счастью, это маловероятно после того, как пять лет назад я заделал несколько брешей. Оставайтесь по эту сторону завесы, и все будет в порядке. Но если вы окажетесь по ту сторону, вам лучше надеть кроссовки для бега. С эхом проблем не будет, это просто записи, последние мгновения жизни мертвецов, которые проигрываются снова и снова по кругу. Даже призраки не так страшны. Они более или менее осознанны, но привязаны к одному месту. Их довольно легко обойти.

А вот скитальцы, это проблема. Помните сцену из любого фильма про зомби, где орда несется прямо на камеру? Так вот, это скитальцы. Они чувствуют жизнь за много миль и бегут на нее.

А в Даунтауне много скитальцев.

— Ну, вроде того. Не могу вдаваться в подробности. Такое случается не в первый раз.

— Понятно. Итак, кузен Отто. Серьезно? Отто?

— Моего отца зовут Аттила, — говорит она. — Поверь мне, в нашей семье Отто просто пешка. Что ты знаешь о моей семье?

— Ровно столько, сколько могу, — отвечаю я. — Я стараюсь держаться подальше от политики. Твой отец однажды пытался меня убить. Когда-то они с моим дедом бежали вместе. Да, и ему больше двухсот лет. А я думал, что вы с ним — единственные Вертеры в Штатах.

— Так и есть. Отто живёт в Германии. Он управляет семейным бизнесом в Западной Европе вместе со своим братом Гансом и моей тётей Хельгой. Дядя Лиам курирует Шотландию, Северную Ирландию и Англию вплоть до Лидса. Ирландия и Уэльс находятся под контролем моей тёти Шивон.

— Амбициозно. А как же другие маги в этих регионах?

— Большинство из них не трогают нас, но раз в пару недель кто-нибудь пытается захватить одну из наших территорий. Иногда им это удаётся, но нечасто. На самом деле мы скорее перебьём друг друга. Мы в этом мастера.

— Сколько человек в вашей семье?

— Ближайших родственников? Дюжина или около того, но по-настоящему важны лишь некоторые из них. В общей сложности их сотни. Реальными способностями обладают только ближайшие родственники, но даже у них они довольно скромные. Чем дальше от центра генеалогического древа, тем слабее магия.

Что-то не сходится.

 — Вы с отцом, единственные Вертеры в Северной Америке, — говорю я.

— В Северной и Южной Америке, — поправляет она. — Всё сложно. Как и всё остальное, что с нами связано. Остальным запрещено появляться здесь без разрешения. После пожаров, когда все думали, что я погибла, некоторые решили нарушить запрет. Это было ужасно.

Это единственное, за что я уважаю её отца. Он не церемонится. Я до сих пор поражаюсь, как мне удалось выжить после того, как несколько лет назад он напал на меня.

— Да, в это я могу поверить. Но почему?

Она обдумывает ответ, прикусывает губу и постукивает пальцем по столу.

— Да пошло оно всё, — говорит она. — Папе уже пару сотен лет. Каждые пятьдесят-шестьдесят лет он думает: "А может, у меня ещё есть шанс на что-то похожее на нормальную жизнь", как будто это вообще возможно. — И тут до меня начинает доходить.

— У него были и другие дети, — говорю я. — Их всех убили?

— Он был женат дважды, и у него было ещё трое детей, — отвечает она. — Я единственная, кто остался. И не потому, что он не пытался.

— Боже. И всё это из-за твоих родственников?

— Разве семья, это не здорово?

— А как же другие семьи магов? Рошамбо, Аумакуа? Они что, не приложили к этому руку? Я знаю, что вы все враждуете.

— "Враждуете", это слишком сильно сказано. В основном мы просто конкурируем, уничтожаем менее сильных магов, связанных с семьями друг друга, и всё в таком духе. У них есть стимул сохранять нас в живых. Им уже приходилось иметь дело с нашей семьёй. Война магов в 1917 году пошла бы по-другому, если бы мой отец и тётя Хельга не выступили против моих дядей.