— Я говорила Аманде то же самое, — говорит Габриэла. Конечно, говорила.

— На то есть несколько причин, — говорит Аттила. — На данный момент у нас относительная стабильность. Семья расколота, но за последние несколько лет мы понесли ряд потерь, так что ни у кого нет достаточного количества сторонников, чтобы развязать полномасштабную гражданскую войну. Конклав помогает этого избежать.

— Не понимаю, как, — говорю я. — Вы собираетесь вместе, чтобы убивать друг друга, а не петь "Кумбайя".

— Это снижает количество жертв, — говорит Аманда. Она отворачивается и смотрит в окно. — По крайней мере, так мне говорили.

Вертер бросает на нее взгляд, прежде чем продолжить.

— Мы собираемся не для того, чтобы убивать друг друга, как может показаться. У нас есть традиции, которые нужно чтить, клятвы, которые нужно возобновлять. Крупномасштабные бизнес-проекты, по которым семья должна голосовать, и так далее.

— Преступления, за которые нужно судить, — говорит Аманда. — Или не судить.

— Суть в том, что это система, которая поддерживает мир, — говорит Аттила. — В ней есть правила, которые нужно соблюдать. А если их не соблюдать...

— Ничего не происходит, — говорит Аманда.

— Аманда...

— Нет, пап. Это чушь. Это было чушью десять лет назад, и за десять лет до этого, и за десять лет до этого. Никто не "уважает правила". Они их нарушают, чтобы им сходило с рук любое извращенное дерьмо, которое они придумают.

— Будь моя воля, я бы убил их всех до единого. Взорвал бы, перерезал бы им глотки, отравил бы — мне плевать. Ни один из них, черт возьми, не стоит и выеденного яйца. И ты это знаешь. Хуже того, ты позволяешь им это с рук сходить.

— Она права, — говорю я. — Из того немногого, что я узнал о тебе и твоей семье, следует, что она права. Вы хуже гребаных Борджиа. Они все будут в одном месте. Отрави их ядовитым газом. Сбрось на них бомбу. Сровняй с землей все их дома, чтобы от них остались одни ошметки.

— Кажется, мы на месте, — говорит Вертер, когда машина останавливается. В его голосе звучит ледяная ярость. Но я не думаю, что он злится на меня или даже на Аманду. Мне кажется, он злится на самого себя.

Дверь лимузина распахивается. Я понимаю намек.

— Подумай об этом — вот и все, что я хочу сказать.

— По-моему, именно это я и сказал тебе сегодня вечером, — отвечает он. — Доброй ночи, мистер Картер.

— Эрик, — говорит Габриэла. — Позвони мне.

— Конечно, — вру я. — Аманда, не нарывайся на неприятности из-за этой архаичной ерунды. Всем спокойной ночи. Я прекрасно провел время. Давайте больше так не делать.

Аттила высадил меня из лимузина на Вашингтон-бульваре, в полумиле от того места, где я должна была выйти на Венис-Бич. Я не против. Мне нужен свежий воздух, чтобы проветрить голову.

Я остановился в доме своей сестры на берегу Венецианских каналов. Странно думать об этом в настоящем времени, как будто она все еще там. Но это кажется правильным. Мертвые не всегда мертвы. Она где-то там, даже если ее тело в урне.

В этом доме ее жестоко убили, боже, десять лет назад? Еще? Я больше не могу следить за временем. Она оставила после себя призрак, эхо своей смерти, которое повторялось снова и снова. Это было жестоко и мучительно и сделано исключительно для того, чтобы оставить мне послание. Чтобы подтолкнуть меня к краю. И это сработало.

Дом отремонтировали, поставили новую мебель, покрасили стены и все такое. Но в центре гостиной Люси продолжала умирать. Поэтому я так и не остался здесь.

Несколько лет спустя, после того как я сразился с Миктлантекутли и Санта-Муэрте, убив одного и превратив другую в нечто совершенно иное, я вернулся в этот дом и изгнал ее призрак.

Это было тяжело. Это было последнее, единственное, что напоминало мне о женщине, которой она стала. Я наслаждался первой минутой Эха, пока все не пошло наперекосяк, а потом мучился следующие полчаса, пока все не закончилось.

И вот теперь я живу в ее доме. Даже без Эха ее присутствие ощущается повсюду. Она спроектировала его, построила, обставила, все сама. Жива она или мертва, это всегда будет ее дом. А сейчас в нем просто сплю я.

Я иду по Оушен-стрит и сворачиваю к каналу Хауленд. Сейчас четыре утра. Слышно только, как плещется вода в каналах и стучат весла о крошечные причалы.

Дом, конечно, защищен, и, похоже, никто его не трогал. Я снимаю защиту, чтобы войти на территорию и открыть дверь.

И тут появляется убийца. Он хорош. Я не почувствовал никакой магии. Он прятался где-то поблизости, и я его не заметил. Обычно я чувствую, когда за мной кто-то наблюдает, и мне хотелось бы думать, что я неплохо ориентируюсь в ситуации, несмотря на удар в челюсть от Ганса, но, похоже, у него это получается лучше.

Нож скользит по моей левой руке, татуировки, на которые я полагаюсь в качестве защиты, делают свое дело. Более или менее. Они не идеальны, но без них этот нож уже был бы в моей голове.

Я оборачиваюсь, в руке у меня раскрытая опасная бритва, которую я даже не помню, как схватил. Но дареному коню в зубы не смотрят.

Наемный убийца, белый, немолодой, не слишком высокий. У него аккуратно подстриженные усы и борода. И, представьте себе, твидовый костюм. И галстук-бабочка. Это придает ему академический вид. Как будто он преподает в каком-нибудь престижном университете Лиги плюща, а по совместительству занимается грязными делишками.

— Может, перенесем это на завтра? У меня был очень долгий день. Уверен, вы понимаете. Я правда не в настроении. Что скажете? Перенесем на другой день?

В ответ он щелкает пальцами, и из его руки вылетают три лезвия. От них легко увернуться, и я знаю, что это не главная его атака. Он хочет, чтобы я сосредоточился на них, и тогда он нанесет удар посерьезнее.

Я делаю шаг в сторону, и, когда он приближается ко мне с устрашающим ножом Боуи, я с помощью магии отступаю на шаг назад и наношу удар в шею.

Я делаю шаг вперед и бью его бритвой, но он слишком быстр. Он был бы слишком быстр, даже если бы я не был так измотан. Он уклоняется от удара, перехватывает мою руку и дергает. В плече взрывается боль, когда он вывихивает мне плечо.

Бритва выпадает из моей руки. Он пинком отбрасывает ее в канал, и она с плеском падает в воду. Я пытаюсь ударить его коленом в пах, но он блокирует удар ногой.

Я бью его по руке заклинанием толчка, которое направляю в достаточно узкую область с такой силой, что он теряет хватку и отлетает назад. Вместо того чтобы искупаться в канале, он кувыркается и выделывает какие-то акробатические трюки, за которыми я едва успеваю следить.

И вот мы снова там, где и были, в нескольких футах друг от друга, я спиной к двери, он, к каналу. Только теперь у меня вывихнуто правое плечо, левая рука порезана после его первой атаки, и у меня нет оружия. Я не знаю, какая магия может противостоять его способностям. Он найдет способ обойти щит и, скорее всего, сможет увернуться от всего, что я в него брошу. Если я переберусь на другую сторону, это лишь отсрочит неизбежное. Скорее всего, он уже сталкивался с таким приемом в бою, так что будет начеку.

Но тут мне в голову приходит идея. Я вытягиваю левую руку. Посмотрим, насколько она предан своему хозяину.

С нелепым аристократическим акцентом он начинает говорить:

— Ганс Вертер шлет свои…

Но тут раздается всплеск, свист, хруст, и он не успевает договорить.

Его глаза расширяются, тело обмякает. Он падает лицом вперед, и его бритва оказывается наполовину в его спинном мозге, где-то в районе шестого шейного позвонка. Он не мертв, но и не встанет.

Возможно, он еще может говорить. Но я не уверен, что мне есть что у него спросить. Ганс послал его убить меня. Это все, что мне нужно знать. За этим последуют другие. Так всегда бывает, пока не наступит разрядка или пока один из нас не умрет. Что-то мне подсказывает, что до разрядки дело не дойдет.