— Либо он не видел, что происходит, либо игнорировал происходящее, — говорит Габриэла. — Кто-то взял его под контроль.

— Или он сам принимает решения.

— Боже, это последнее, что нам нужно.

— В любом случае он скомпрометирован, — говорю я. — Аманда его отключила.

— Но надолго его не хватит, — говорит Габриэла. — Отчасти все держатся в рамках дозволенного, потому что их видят и слышат, куда бы они ни пошли. Отключить его...

— И начнется охота на ведьм. Я понимаю, — говорю я. — Так кто же взял его под контроль? Ганс и Отто, очевидный выбор, если бы не тот факт, что они оба полные идиоты. Не думаю, что им вообще приходило в голову, что за ними наблюдают. — Я ворочаюсь, пытаясь дотянуться до спины, чтобы намазать ее кремом от ожогов. Она начинает болеть.

— Дай мне, — говорит она. Она берет баночку с кремом, ее рука накрывает мою, но я не отпускаю ее.

 — Что не так?

Ничего. Всё.

— Ты хочешь знать, почему я тебя избегал? Я говорю.

Она колеблется, а потом говорит:

— Да.

— Я ненавидел тебя, — говорю я. — По крайней мере, злился.

Я отпускаю банку, оборачиваюсь и закрываю глаза. Я не хочу видеть ни ее лицо, ни свое. Не знаю, смогу ли я сказать то, что нужно, если увижу ее.

— Я знаю. Мне жаль. Я...

 — Не надо. — В глубине моего сознания зарождается мысль, но она еще не оформилась. — Я видел Миктлантекутли во сне. Или не во сне. Ты понимаешь, о чем я.

— Как он?

 — Я его почти не узнаю. Он стал таким, каким и должен быть Миктлантекутли. Пять лет назад мы еще выглядели как люди. Но за месяц без меня он превратился в настоящего бога смерти. Серая кожа, бугристые кости, кишки вываливаются из живота, как будто вот-вот лопнут. И дело не только во внешности. Мы уже не те, что прежде. Не думаю, что кто-то из нас по-настоящему понимает другого. Я уж точно его не понимаю.

— Чего он хочет? — спрашивает она, втирая мазь в ожог, о котором я и не подозревала, пока она не коснулась его. Я напрягаюсь. — Ппрости.

— Все в порядке. Он хочет, чтобы я перестал убивать Миктлан, — говорю я.

— Что-что? — переспрашивает она. Я смотрю на нее в зеркало и отворачиваюсь.

— Неуверенность и сомнения, — говорю я. — Миктлан и Миктлантекутли связаны. Он уверен в своей идентичности. Он четко осознает, кто он и что он. Я нет. С тех пор, как я сюда попал, такого не было.

— Но как же так… Ты ведь тоже связан с Миктланом, разве нет?

— Он не может нас различить. А поскольку космос не отличается деликатностью, мое сомнение приняло форму огромной воронки, которая затягивает все вокруг.

— Что тебе нужно сделать? — Она уже обработала три ожога у меня на спине. Я убью Отто за это. Снова.

— Разобраться, кто я такой, черт возьми. Что я такое. Выбрать это. Стать этим.

— Задача не из легких, — говорит она.

— Думаю, это может оказаться проще, чем я думал, — говорю я. — Я вел себя как ребенок. Как малыш, который не хочет возвращаться домой из летнего лагеря. Миктлантекутли не может быть самим собой, пока во мне живет он.

— Мне жаль.

— За что? За то, что веду себя как двенадцатилетний ребенок, — отвечаю я. — В более широком смысле. Если бы ты меня оттуда не вытащила, у меня, конечно, не было бы этой проблемы сейчас, но кто знает, что было бы через месяц, год, через целую вечность? В какой-то момент я бы перестал быть частью Миктлантекутли. Я бы стал раковой опухолью. Так что спасибо тебе.

Она кладет пальцы на место рядом с моей шеей и проводит ими по краю одной из моих татуировок. Я чувствую, как от ее прикосновений вспыхивает магия.

— Ты все еще меня ненавидишь?

— Я никогда тебя не ненавидел, — отвечаю я. — Все это время я злился и не понимал, что происходит. Возвращение. Все это дерьмо с Дариусом. Все.

— Ты же знаешь, что я вернула тебя не поэтому, верно? — говорит она. Ее пальцы, скользящие по моей спине, очень отвлекают.

— Да.

— И что же?

— Я не знаю. У меня такое чувство, будто я одновременно горю и оцепенел. Я сам не свой. Не знаю, в чем дело, но чего-то не хватает. — Я говорю об этом, чтобы прояснить ситуацию.

— Думаешь, это как-то связано с тем, что происходит в Миктлане? — спрашивает она.

— Да, думаю. Миктлантекутли сказал мне, что важно не то, что я выберу, а то, что я вообще выберу. — Разговаривая об этом, я начинаю понимать, что происходит.

— Звучит как одна из тех вещей, которые кажутся простыми, но на самом деле таковыми не являются, — говорит она. — Как будто лучший способ остаться в живых, это не умирать.

— Поначалу мне казалось, что так и есть. Но теперь я думаю, что знаю, что нужно делать. Это не столько выбор, сколько осознание. Я буду испытывать неуверенность, сомнения, страхи, желания, гнев. Все это дерьмо. Потому что в конечном счете я борюсь с тем, что я человек. Несмотря на все воспоминания Миктлантекутли, несмотря на всю оставшуюся во мне силу, я все равно человек. И это то, что я выбираю. Быть человеком.

Внезапно с моих плеч спадает груз, о котором я даже не подозревала. Это не облегчение и не радость. Это вообще не эмоция. Это чувство выполненного долга. Я знаю, что я человек, так же ясно, как Миктлантекутли знает, что он Король мертвых. Я выбираю быть человеком. Кем бы я ни был магом, полубогом смерти, боксерской грушей для нацистов, все сводится к одному. Я человек.

И тут приходит боль.

Вы когда-нибудь смотрели фильм "Это Spinal Tap"? Это псевдодокументальный фильм о рок-группе, и в одной из сцен один из участников группы рассказывает о своих усилителях и о том, что все они рассчитаны на мощность до 1100 Вт. Видите ли, другие музыканты играют только на мощности до 1000 Вт. Но эта группа? Они играют на мощности до 1100 Вт.

Все в моем теле и душе работает на полную мощность. Синяки пульсируют, как отбойные молотки по гипсокартону, порезы кровоточат, словно меня режут ножом, а ожоги извергают раскаленную лаву. Воздух обжигает мою кожу, как наждачная бумага.

Единственный звук, который я слышу, это мой собственный крик. Я не могу остановиться, хотя от крика у меня разрывается горло. Я ослеп от яркого света, бьющего в глаза.

Не знаю, сколько это длится. Времени как такового не существует. Оно просто тянется, тянется и тянется. Пока не заканчивается.

— Дыши, черт возьми.

Я узнаю этот голос, но не могу понять, кому он принадлежит. Я едва чувствую давление на грудь, тщетная попытка втянуть воздух в легкие.

— Ты, придурок, больше не сделаешь этого, — кричит голос. — Я вытащил твою задницу из гребаного бога, и если ты сейчас сдохнешь у меня на руках… Черт.

Прости, что разочаровываю тебя, анонимный голос, но, думаю, ты не особо влияешь на ситуацию. Ты молодец, что пытаешься. Можешь остановиться. Или нет. Вам решать.

Незнакомый голос звучит ближе. Он шепчет мне на ухо так громко, что это почти крик:

— Пожалуйста, не умирай. Я не хочу снова тебя потерять. Я не могу снова тебя потерять". Пожалуйста.

Новый голос. Выше, резче. Он звучит злее, чем предыдущий, если такое вообще возможно.

— Да ты издеваешься, мать твою. Что ты натворил, придурок?

Меня пронзает совершенно новая боль. Я чувствую, как мои легкие сжимаются, смещаются, создавая собственный воздух. Нервы напрягаются, сердце бьется. Мой мозг наверстывает упущенное, как старый двигатель, который никак не может завестись. Но потом что-то в нем тоже меняется, и это похоже на электрический разряд. В нем вспыхивают команды, которые невозможно проигнорировать.

Я открываю глаза и понимаю, что жив.

— Черт, как же больно.

Габриэла и Аманда смотрят на меня. Они выглядят более живыми, более настоящими. Я слышу, как скрипят двери, как кто-то ходит по дому. Постепенно мои чувства приходят в норму.

— Никогда больше так не делай, черт возьми, — говорит Габриэла. Она бьет меня кулаком в грудь, снова и снова. — Ты меня слышишь, черт возьми?