Он пинает меня, выбивая из-под ног опору. Я опускаюсь на колено, а он бежит к своей сумке с ножами. Вытаскивает из нее самый огромный нож Боуи, который я когда-либо видел, и собирается напасть на меня. Но вместо этого получает в лицо нож для чистки овощей с коротким лезвием, который он так удачно оставил в моей груди. Лезвие рассекает ему лицо, проходит через выбитое глазное яблоко, через то место, где раньше был нос, и ниже губ, рассекая их пополам.

Я выбиваю нож Боуи из его руки и наношу ему пару ударов, пока он не падает.

— Не надо, — говорит он невнятно из-за рассеченных губ и крови, текущей из разбитого носа. — Я могу дать тебе то, что ты хочешь. Что-нибудь. У меня есть деньги. У меня есть власть. — Я беру в руки пикана. Он видит ее и начинает скулить, как побитая собака.

— Ганс, у тебя нет ничего, что было бы мне нужно, — говорю я. — Мне правда жаль, что я выбил тебе глаз. Я не нарочно. А вот нос, нарочно.

— Пожалуйста, не убивай меня. Пожалуйста, не убивай меня. Пожалуйста, не... — Я вгоняю пикана в его уцелевший глаз с такой силой, что трескается кость, и всаживаю его глубоко в череп. Я включаю его и не выключаю, пока из глазницы не начинает валить дым.

— Ты прав, Ганс, — говорю я. — Пахнет точно как свинина на гриле.

Моя рубашка и пальто в беспорядке, так что я надеваю Гансовы. Нахожу в кармане ключи от наручников и снимаю их. Мне хочется оставить Ганса лежать на полу, где он все еще дымится, но жалко портить крюк для мяса.

Это чертовски мучительно, но я просовываю руки ему под мышки, поднимаю его и швыряю на крюк для мяса, который вонзается ему прямо в правую лопатку. Он заваливается набок. Я решаю пожертвовать своим чувством прекрасного и оставить его в таком положении.

Ганс крупнее меня, так что его рубашка болтается на мне, как палатка. Ничего страшного. Мне просто нужно вернуться в свою комнату так, чтобы меня никто не заметил. У меня нет ни маркера, ни наклеек, но это скорее дань моде, чем что-то еще. Я пишу на рубашке Ганса кровью: "Я ГАНС, НЕ ПРИСТАВАЙ КО МНЕ". Когда выйду на улицу, я все исправлю с помощью магии. Учитывая, сколько заклинаний произносят эти люди, надпись должна слиться с фоновым шумом.

Я, пошатываясь, выхожу из дома, и меня тут же накрывает волна магии. Сила моих татуировок вспыхивает, и я сразу чувствую себя лучше. Некоторые из них ускоряют заживление, некоторые притупляют боль, некоторые помогают уворачиваться от пуль. Но ни одна из них не способна исцелить все сразу.

Из раны на груди сочится кровь. Миктлантекутли знает заклинания для исцеления плоти, мышц и костей, но я все еще работаю над заклинаниями для исцеления крови. С нескольких попыток мне удается остановить кровотечение внутри раны и на поверхности, превратив его в толстый струп. Ожоги от пикана болят сильнее, чем рана от удара ножом, но их почти не видно. Они больше похожи на точечные солнечные ожоги. Я накладываю чары на рубашку, и, конечно же, даже я едва могу их почувствовать из-за всей этой магии вокруг.

Добраться до дендрария и войти в дом довольно просто. А вот найти свою комнату, задача посложнее. Дом, это лабиринт из пересекающихся коридоров и лестниц, в котором я почти теряюсь, и я не совсем доверяю своим ориентирам. Я могла бы позвать Бигсби, но что-то на краю сознания, что-то, что я пока не могу сложить в единую картину, не дает мне этого сделать.

Немного поискав, я нахожу свою комнату. Это одна из двух дверей, расположенных рядом друг с другом и не похожих ни на одну из остальных. В то время как все остальные двери обшиты дубовыми панелями, эти с круглыми навершиями, как в монастырях. Прошлой ночью их было три, но теперь третьей комнаты нет.

На моей двери вырезана традиционная для Дня мертвых калевала, что немного странно. У Габриэлы была третья комната, но когда начался конклав, она, должно быть, переехала к Аманде, чтобы никто из членов семьи не наткнулся на нее. На их двери изображены два скрещенных помела над сердцем. Видимо, они пытаются продвигать образ лесбийской ведьмы.

Закрываю за собой дверь и достаю из сумки-мессенджера аптечку. Жаль, что я не знал об этом трюке с кровью раньше. Это сэкономило бы мне кучу денег на QuikClot[5] за все эти годы. Нет смысла возиться с раной, но я заклеиваю ее пластырем на случай, если снова пойдет кровь. Больше я ничего не могу сделать. У меня есть крем от ожогов и мазь, которой я вчера вечером намазала плечо, чтобы снять синяки. Я продолжаю искать новые места, куда можно ее нанести. Пару мест я забинтовала.

Я нахожу на шее место, куда попал дротик. Оно почти зажило, и я не думаю, что его нужно забинтовывать. Но есть еще кое-что. Что-то связанное с дротиком и тем, как он меня ранил. И тут меня осеняет. Мысль еще не оформилась до конца, но я не думаю, что у меня есть время на то, чтобы ее обдумать. Я хватаю телефон и пишу Аманде.

Выключи Бигсби.

Через мгновение она отвечает: "Готово". Почему?"

Не успеваю я ответить, как в дверь стучат. Я беру "Сиг" с комода и встаю в паре футов от двери. Целюсь чуть ниже уровня головы. Если кто-то войдет пригнувшись, я все равно смогу в него выстрелить.

— Да?

— Это Габриэла. Можно войти?

Я тянусь к замку и открываю дверь.

— Конечно. Дверь открыта.

— Или ты мог бы открыть ее для меня, — говорит она. — Как человек, который не ожидает, что это ловушка, потому что теперь я думаю, не ловушка ли это для меня.

— Разве не было бы забавно, если бы мы оба выстрелили друг в друга, а потом оказалось, что мы оба ошибались?

— Да, — говорит она. — Было бы круто. Так ты откроешь дверь?

— Нет.

— Да ну тебя к черту, — говорит она и распахивает дверь. Я отступаю в сторону дверного проема, направив "Сиг" ей в голову, и она заходит внутрь. — В самом деле? Нужно ли мне доказывать, что я, это я? Отлично. Я надрала тебе задницу, когда мы впервые встретились в моем отеле.

— Я помню, как ты мне надрала задницу, — говорю я. Я спускаю курок и бросаю пистолет на кровать. — Прости. Целый день тебя не было. Что ты здесь делаешь? — На ней синие шорты, кремовый топ и теннисные туфли. Волосы собраны в хвост и перевязаны резинкой. Она выглядит так, будто собирается играть в бадминтон в 1930-х.

— Боже, что с тобой случилось? — спрашивает она, закрывая за собой дверь.

— Ганс и Отто постарались. — Я беру телефон и отвечаю Аманде. Бигсби под угрозой. Разговариваю с Габриэлой.

— А меня не позвали на вечеринку? — спрашивает она. — Кому ты пишешь?

— Аманде. С Бигсби что-то не так, или с поместьем, и я пока не знаю, что именно. Отто и Ганс поймали меня в дендрарии рядом с настоящим пряничным домиком. Думаю, это был игровой домик для Аманды, когда она была маленькой. Я имею в виду, что домик полноразмерный, но мебель в нем как раз для десятилетнего ребенка.

Я вкратце рассказываю ей, что произошло. На меня напали из засады, надели наручники и подвесили на крюк для мяса. Потом поджарили, закололи ножом, откусили Гансу нос и прожгли ему мозг его же электрошокером.

— И вот я здесь, — говорю я.

— Мне это не нравится, — говорит Габриэла.

— Мне тоже не нравится. — Я смотрю в зеркало в полный рост рядом с гардеробной, проверяя, не пропустила ли я что-нибудь. На спине есть пара пятен, до которых я не могу дотянуться. Когда они добрались до моей спины?

— Думаешь, это было спланировано?

— И да, и нет. Думаю, Ганс и Отто следили за мной, выжидая удобного случая. И когда они нашли этот домик, случай представился. Они выстрелили в меня дротиком с наркотиком и затащили внутрь. Я не знаю наверняка, но у меня было ощущение, что после того, как они меня туда затащили, они подготовили помещение, чтобы нейтрализовать магию.

— После этого тебя никто бы не смог найти, — говорит она. — Даже Бигсби. Но до тех пор...

— До тех пор там было бы так же, как и в любой другой части поместья. Бигсби, это часть системы безопасности. Она должна была не давать гостям убивать друг друга, по крайней мере, когда они не стеснялись в средствах. Так что же произошло?