Утром Кара с Лэйном сложили в догоревший костер вещи Ягара, навалили веток можжевельника и кедра, а сверху устроили уже остывшее тело. Костер долго не хотел заниматься, несмотря на смолу и отсутствие ветра. Воздух застыл, трава не шумела, мир замер, отдавая почести тому, кто достоин их не был. Ничто живое не двигалось, будто Ягар забрал все живое с собою в могилу.

Рыцарь Лэйн Гильяхор еще сидел на земле, глядя на пламя догорающего костра, когда Кара почувствовала, что тянуть больше не имеет права. Были ли то травы Ягара, или дед потратил на нее остатки своей жизнерушительной магии, солгав во всем остальном, но Кара ощущала небывалый прилив сил и… страстное желание смерти — не своей, но определенного морта. Ее словно засасывал некий вихрь, сопротивляться которому было бессмысленно.

— Я хочу, чтобы ты жил, — сказала она в пустоту, потому что рыцарь казался полностью поглощенным созерцанием погребального костра. Кара внезапно поняла, что не знает об этом человеке ничего, кроме того, что ей ужасно хочется узнать о нем больше.

— Пожалуйста, Лэйн, не упрямься, останься здесь и дождись меня. Спрячься в том лесу, я вернусь через день или два. Ягар сказал, что ты сильный, а он в людях не ошибался. Твоя болезнь — это черная магия, а все дурное колдовство — по моей части. Если пойдешь со мной, умрешь. А у нас с тобой должен быть еще шанс, как думаешь?

Лэйн кивнул и махнул рукой в сторону леса. У Кары отлегло от сердца, она была уверена, что он заупрямится.

— Вот и хорошо, это же замечательно, — бормотала она, помогая ему подняться. Лэйн сидел у костра не потому, что ему нравилось смотреть на последний огонь Ягара, а потому что от слабости не мог подняться на ноги. Даже сквозь толстую ткань плаща, в который он кутался, Кара почувствовала, как горит его кожа. Рыцаря лихорадило и бросало из стороны в сторону.

— Я тебя провожу до леса, — сказала Кара, засомневавшись, что он удержится в седле, — сама же мигом вернусь. Ты слушаешь меня, да?

Лэйн вцепился в коня, повиснув на нем, потому что Кара его вряд ли бы удержала. Судя по виду рыцаря, умереть он собрался если не сейчас, то к концу дня — вполне вероятно. Но выбора у нее не было. Там, куда шла Кара, царили только мертвые да морты.

— Я без тебя не смогу, — прошептала она, прижимаясь лбом к его пылающей жаром ладони. — Пожалуйста, не умирай. И за мной не ходи.

Лэйн мягко отстранил ее и махнул в сторону другой лошади.

Потом забрался на своего коня — не сказать, чтобы легко и ловко, но главное, что справился сам. А значит, мог дожить и до завтрашнего дня.

— Хорошо, — истолковала по-своему Кара. — Расстанемся здесь. Но не прощаемся, ладно?

Рыцарь кивнул и отпустил забрало шлема. До Кары только сейчас дошло, что утро он встретил уже в доспехах. Возможно, то было мудро. Лэйн ослаб, доспехи же увеличивали шансы на победу в противостоянии с теми же волками.

Кара медлить не стала. Тьма звала в бой, и была она ее врагом и союзником одновременно. Оглянулась, лишь когда впереди замаячили ворота и частокол деревушки Сонмир, от которой шла прямая дорога на Имаргон. Кара не сомневалась в том, что Асхар успел первым. В одном она могла быть уверена: Растерзатель еще не разбужен, потому что иначе ее собственная Тьма вопила бы от страха.

Конь нетерпеливо забил копытом, взметая облачка пепла, который покрывал выжженные поля насколько хватало глаз. Когда-то здесь росли пшеница и лен.

На границе поля и леса маячил всадник в доспехах и черном плаще. Кара тяжело вздохнула, ругая упрямца. Ее жизнерушительная магия была не в силах ни вылечить его, ни заставить ждать в лесу. С другой стороны, как она сама поступила бы, зная, что Лэйн, возможно, не вернется? Ее Тьма могла сколько угодно утверждать, что правда и сила на их стороне, а добро обычно побеждает зло, но Кара не знала, как обстояли дела, когда одно зло выступало против другого.

Впрочем, свет в ее Тьме тоже имелся. Лэйн хотел умереть рядом с ней, и Кара решила, что не имела права отказывать ему в этом. Тем более, что никто не давал гарантии, что она не умрет раньше.

Земля пропиталась кровью, мочой, нечистотами и другой грязью, выделяемой умирающими телами. Их было так много, что казалось, будто мир состоял исключительно из боли, мрака и тлена. Во всем пейзаже царила смерть, и даже город Имаргон, возвышавшийся перед Карой и Лэйном, стал похож на труп, оживленный мортовским некромантом.

Серая Гниль и отряды мортов, рыскающих в поисках жертвенной крови, заражали атмосферу тоской и горечью поражения. Больных — еще живых и уже мертвых, было столь много, что Кара с Лэйном просто переступали через них, глядя как на неизбежную плату мира за войну и разруху, которую устроили люди. От мортов всадники прятались: Кара берегла силы, а у Лэйна их просто не было.

В город решили войти с темнотой, но уже в вечерних сумерках было ясно, что Имаргон такой же пустой и безжизненный, как глазница высохшего черепа. В домах и башнях не теплился свет, главные ворота были распахнуты, а ров переполнен трупами — защитников, жителей, нападающих. Судя по тому, что крепостные стены остались целыми, взятие города прошло быстро, а если сопротивление и было оказано, то морты его не заметили.

Однако Асхар не выставил свою стражу, да и пирующих мортовских солдат на улицах Кара тоже не заметила, из чего сделала неутешительный вывод: основные силы мортов до города не дошли, а может, им сюда было и не надо. Вполне вероятно, что армия Асхара сейчас штурмовала стены столицы, но в том, что сам Асхар прибыл в Имаргон, Кара не сомневалось. Грустно было от того, что мортам удалось захватить город столь малыми силами. Как Ландэр и рассчитывал, Серая Гниль сделала основную работу.

Войдя в город беспрепятственно, какое-то время они стояли у пустого караульного поста, глазея на кладбище, в которое превратилось некогда крупное альфарское поселение. Только мертвецы здесь были не спрятаны в земле, а разложены по мостовым в художественном беспорядке. Кровь растекалась темными ручьями, заливала дощатые тротуары и каменную плитку, текла вдоль бордюр, капала со ступеней лестниц. Над мертвецами вились мухи, разгуливая по их остекленевшим глазам. С некоторых трупов содрали кожу, выставив свету царство тьмы и мертвой плоти. К стенам домов жались умирающие от Серой Гнили горожане: те, кого морты не забрали на жертвенный алтарь, те, кто не хотел умирать в четырех стенах. Иногда пробегала еще живая собака, один раз мимо человеческих трупов прошла раненая лошадь и, спотыкаясь, также незаметно скрылась в дымке пепла и праха.

Небосвод принадлежал солнцу, но где-то горел целый квартал, и небо затянуло дымом так сильно, что казалось, будто вернулась ночь. Лэйн намотал на лицо платок, и Кара подозревала, что он больше скрывался от зловония мертвой плоти, чем от дыма. Сама она дышала свободно, тем острее чувствуя свое различие с человеком.

Сейчас ей не было нужды притворяться. Кара искала Первый Купол Растерзателя, и единственным помощником здесь была только Тьма. Лэйн упрямо волочился сзади, хотя она много раз просила рыцаря остановиться. Больше всего Кара боялась, что Тьма нашепчет о его смерти — через минуту, или через час, или сегодня ночью. Потому шла впереди, не оглядываясь и думая только о том первом алтаре, который, будучи квинтэссенцией зла, стал ее личным факелом во мраке.

Кара брела по следам крови, рассудив, что для пробуждения Растерзателя Асхару потребуются жертвы. Где больше всего боли, там Первый Купол. Всегда так было.

Кровь вела во Дворец Управителя, что для Кары было равно указателю: главный алтарь там. Стену вокруг здания разрушили во многих местах, и Кара решила зайти через сад, предположив, что в нем будет меньше вероятности натолкнуться на мортов.

До сада она не дошла, потому что ее окликнули.

В кустах гортензии лежал Сатис, его лицо и руки покрывали волдыри, один глаз подернулся серой пленкой, дыхание с трудом вырывалось из глотки, а по подбородку текли кровавые слюни.