— Позови, — приказал, пообещал он, — и чем громче ты будешь умолять, тем глубже проникнет мой язык. Я вылижу тебя дочиста изнутри.

Да проклянут боги этого ублюдка, но сопротивление Джул исчезло, испарилось, утонуло глубоко в этих словах, в этом голосе. Какого черта, какое это имеет значение, если в результате она получит еще больше этого? Она подумает о мести позже, потом, в другой раз…

— Пожалуйста, Гримарр, — сказала она громче, и её проклятые ноги раздвинулись еще шире; её набухшая влага пульсировала, зияя, умоляя об этом языке. — Пожалуйста, дай мне это.

Еще один быстрый, одобрительный взгляд этих глаз — и затем, о боги, он сделал это. Его язык лизал и ласкал теперь только это одно волнующее место, а затем немного погрузился внутрь неё, о черт.

— Пожалуйста, Гримарр, — снова ахнула Джул, на этот раз еще громче, и тут же была вознаграждена еще одним движением языка, проникшим в неё еще глубже. И боги, его язык был сильным и огромным, и она извивалась под ним, терлась о него, обвивалась вокруг него, ох.

— Не останавливайся, — выдохнула она; её бедра и ляжки напряглись, пытаясь избежать этой шокирующей, захватывающей дух пытки, и в то же время стараясь принять его глубже. Чувствуя, как далеко он проник, как этот язык продолжал скользить и вылизывать, как его губы на самом деле начали посасывать её, святые угодники.

— Блядь! — выдавила она, и это определенно было слишком громко; но такими же громкими были и звуки его рта: он чмокал, прихлебывал и вылизывал. Пил её, пировал ею; само это зрелище было почти шокирующе непристойным. Отвратительная серая пасть орка, уткнувшаяся глубоко между её бедер, пропитанная её соками, в то время как Джул всё шире раздвигала ноги, приветствуя это, наслаждаясь этим, жаждая этого больше, чем чего-либо другого в своей жизни.

— О боги, — ахала она, чувствуя почти головокружение, потерянность, исступление: все её конечности покалывало, мысли кружились, кричали, вопили одновременно. — О боги, Гримарр, о боги, о пожалуйста, трахни меня, пожалуйста!

Его стон глухо отдался в ней, глубоко внутри; и одним резким движением он оказался над ней, глядя на неё сверху вниз — его уродливое лицо всё еще блестело от её влаги.

— Снова, — прорычал он; его голос был таким же отчаянным, как и то, что чувствовала она. — Назови мое имя. И я сделаю это.

Было ли это ради мести или чем-то совершенно иным? Джул смотрела на это лицо, встретившись с блестящими черными глазами; чувствовала, как тяжело вздымается грудь, судорожно хватая воздух, как бешено колотится в ней сердце.

— Пожалуйста, Гримарр, — сказала она, и её голос был лаской, тихим словесным жаром. — Пожалуйста, Гримарр, возьми меня. Трахни меня. Наполни меня своим членом и своим семенем.

Его резкий, гортанный рык сам по себе стал удовольствием, свернувшимся глубоко в животе Джул, и таким же сильным был взгляд его глаз. Словно Джул была единственным существом на этой земле, словно она была водой для того, кто долго изнывал от жажды.

— Да, — прошептал он, слегка склонив свою большую голову; густые черные ресницы дрогнули на шрамированных серых щеках. — Я сделаю это, женщина.

И без предупреждения, без осознанной мысли он оказался там. Эта огромная, твердая головка была там, медленно и голодно толкаясь между её ног. Уже источая свое густое, липкое семя, и Джул вскрикнула, шире раздвинув бедра. Целиком растворяясь в немыслимом, шокирующем ощущении этого расширяющегося, утолщающегося столба, уверенно, сильно и глубоко пробивающегося внутрь неё.

— Блядь, — задыхалась она, повторяя как мантру; а он ведь не вошел еще и наполовину, о боги. — Блядь, Гримарр. Еще. Боги.

Он ответил глухим рыком, низко в горле, и эта вторгающаяся твердость погрузилась глубже. Раскалывая её, подчиняя её себе, выдавливая всё больше этого горячего семени глубоко внутри; и это действительно было похоже на то, как если бы её посадили на кол, словно её брали тупым деревянным концом проклятого богами копья.

— Мой орочий член доставляет тебе удовольствие, — промурлыкал его голос — сладкий, тающий сироп в её мыслях. — Хочешь обхватить его снова?

В ответ руки Джул вцепились в его тунику — когда она вообще начала прикасаться к нему? — и потянули его крепче, ближе. Потому что да, да, он не мог остановиться, только не сейчас; но, конечно, он это сделал, ублюдок. Замерев на месте, почти полностью войдя в неё, за исключением последнего, невероятно толстого участка шириной в несколько пальцев, всё еще доступного взгляду Джул.

И, возможно, прошлой ночью Джул не слишком хорошо это разглядела — может, была слишком захвачена всем остальным, — но теперь, когда она смотрела, то не могла оторвать глаз. Её бедра непристойно раздвинуты, так широко, как только возможно, таз приподнят навстречу ему. Из неё торчал, вжимаясь в неё, огромный серый орочий член, и пока Джул смотрела — вскрикнув — он на мгновение зримо утолщился, и она почувствовала, как еще больше этого густого орочьего семени изливается глубоко внутри.

— Да, — застонала она, закатывая глаза от этого зрелища. — Обхватить тебя. Всего тебя. Пожалуйста, Гримарр.

Еще один из тех смешков, хриплый и низкий; его большие серые руки крепче сжали её бедра.

— Тогда запомни это, женщина, — выдохнул он и на его глазах, на её глазах вогнал себя глубже, еще глубже внутрь. Пока их тела не сомкнулись; розовая набухшая плоть Джул раскрылась так широко, как только могла, туго натянувшись вокруг его огромного основания.

Эта твердость, огромная и замершая внутри неё, еще раз глубоко содрогнулась — и это, казалось, что-то сломало, что-то высвободило, потому что внезапно руки и ноги Джул судорожно вцепились в него, притягивая, жаждая.

— Пожалуйста, — ахнула она; одна её рука зарылась в его шелковистые спутанные волосы, другая царапала широкий жар его спины. — Пожалуйста, не останавливайся, о боги, я умоляю тебя.

Его большое тело, казалось, услышало, подчинилось: его рык был яростным и дрожащим, когда он наконец пришел в движение — толкнулся, вонзился. Навалившись на неё, удерживая её на месте, он вбивался внутрь снова, и снова, и снова. Он не мог остановиться; Джул нуждалась в этом больше жизни, нуждалась во всем, во всем, пожалуйста…

Она кончила с криком, возможно, даже с визгом; её тело мощно пульсировало вокруг этого всё еще скользящего, всё еще вторгающегося члена. Её руки и ноги притягивали его ближе, лицо уткнулось в его потную шею, и теперь уже он выгнулся, напрягся, прицелился, выстрелил.

Семя наполнило её, как потоп: расширяющийся, набухающий поток почти невыносимого удовольствия, и на этот раз Джул действительно закричала; её руки обхватили его спину, жестко и плотно прижимая к себе. Слыша этот глубокий гортанный стон в своем ухе — долгий, низкий и мощный, вторящий этим долгим, содрогающимся пульсациям внутри; блядь, блядь.

Когда всё наконец затихло, успокоилось, Джул осознала, что почти всем своим весом навалила Гримарра на себя и что её лицо всё еще уткнуто в его горячую, липкую шею. И не было причин двигаться, отстраненно отметили её мысли, потому что он всё еще пах так чертовски хорошо — самый богатый, самый прекрасный запах из всех, что она когда-либо вдыхала в своей жизни.

— Я не раздавлю тебя, женщина? — произнес его голос, вибрируя в его шее прямо о губы Джул, и она в ответ улыбнулась.

— Нет, — прошептала она. — Мне чудесно.

И будь она проклята, она не должна была говорить подобные вещи орку, она должна была планировать месть — но тут он немного приподнялся, опираясь на эти огромные мускулистые руки, и посмотрел на неё. И он был орком, он всё еще был уродлив, но его медленная, острая улыбка всё равно затронула что-то глубоко внутри неё; как и этот безошибочный блеск тепла, одобрения в его глазах.

— Хорошо, — низко сказал он. — Это доставило мне удовольствие, женщина.

По телу Джул — от лица к паху — прокатилась новая волна жара, заставив её плоть снова сжаться вокруг всё еще погруженной в неё твердости. Возможно, это вызвало что-то еще в его черных глазах: Гримарр поднял большую руку и почти благоговейно провел ею по щеке Джул.