— Да, — пробормотал он, когда его руки крепче сжали её голые ягодицы, притягивая ближе, заставляя раскрыться шире навстречу ему. — Ты жаждешь моей вспашки, женщина. Попроси меня.

Джул всё еще не собиралась, ни за что, но её предательские ноги почему-то тоже крепче обвились вокруг его спины. Помогая ему, прижимая эту твердость еще плотнее; если бы на нем не было штанов, они бы уже трахались, он был бы внутри неё, о черт.

— Ты не можешь этого отрицать, женщина, — сказал он, и эта твердость снова пульсировала о неё, словно была живой, отдельным зверем. — Твоя жажда пропитывает меня. Её запах наполняет эту комнату. Она липнет к моему члену.

Дыхание Джул вырывалось рваными хрипами, руки скользили по этим сильным плечам, а бедра почему-то слегка крутнулись о эту твердость, вызывая еще больше обжигающего, головокружительного удовольствия. Но её рот хранил молчание, и это было хоть что-то, возможно, единственное; он не получил всего…

— Упрямая женщина, — прошептал его голос, и эти руки притянули её еще крепче, — а затем последовало движение, быстрое и плавное, и не успела Джул осознать это, как оказалась на спине, на кровати, а её ноги всё еще обхватывали его за талию. В то время как Гримарр навис над ней, уперевшись обеими руками в кровать по обе стороны от её головы — надвигающаяся громадная тень в свете свечи.

— Ты попросишь меня, — сказал он, словно это был договор, обещание, — и отстранился, вставая. Эти большие руки потянулись к переду его штанов и — Джул ахнула, застонала, уставившись во все глаза — извлекли эту твердость наружу.

Он был… огромным. Больше, чем у любого мужчины, которого когда-либо видела Джул, в обхвате как ствол молодого деревца или, возможно, кубок для вина. И он был влажным, блестящим, и со вздохом Джул поняла, что это потому, что из его сужающейся серой головки обильно капала густая бледная слизь сверкающего влажного орочьего семени.

— Попроси меня, женщина, — сказал он, приказал, и эти слова бездыханным стуком отдались в мыслях Джул. — Умоляй меня об этом.

Горло Джул судорожно сглотнуло, язык высунулся, чтобы смочить губы, но она по-прежнему молчала. Она просто не могла умолять об этом, не могла даже представить, как это вообще поместится внутри неё…

— Умоляй меня, — повторил он, и теперь его руки потянули её ноги вверх, ближе. Раздвигая их, подготавливая её к этому, обнажая её самые сокровенные места для его глаз, для этой скользкой голодной громадины, которая была так близко.

— Я… я не могу, — выдавила она, и да, это была правда. Она была человеком, он — орком, это ни за что бы не сработало, хотя она буквально слышала, как влага её предательского тела сжимается, умоляет, просит.

— Можешь, женщина, — выдохнул он и прижался чуть ближе; этот огромный орочий член напрягся навстречу её набухшему, насквозь промокшему жару. — Если ты всё еще желаешь этого. Ты хочешь, чтобы я остановился?

Нет, он не мог остановиться, и Джул отчаянно замотала головой, даже когда судорожно глотала воздух, пытаясь собраться с мыслями. Она хотела этого, она должна была хотя бы попытаться получить это; каково это будет — когда он скользнет внутрь…

— Попроси меня, — прозвучал его голос, плавный, уверенный, неумолимый — жидкое удовольствие в ушах Джул, в её мыслях. — Умоляй меня, и я наполню тебя.

С этими словами он придвинул эту твердость еще ближе, и пока Джул ахала и таращилась, его большая рука поднялась и один раз провела по нему снизу вверх. Сгущая эту капающую слизь до ровного непрерывного потока, и — Джул издала короткий резкий вскрик — проливая её на её всё еще сжимающуюся влагу.

Это было горячо, липко, скользко, восхитительно, а вид этого — еще более: этот сочащийся член теперь был соединен с ней толстой белой нитью. В то время как большая рука выкачивала еще больше, о блядь, вытекая еще гуще, скапливаясь горячим и голодным озерцом на ней, втекая в неё.

— Ты хочешь большего, — прошептал он. — Умоляй меня.

Дыхание Джул всё еще было прерывистым, заставляя её груди вздыматься и подрагивать, а её бедра почему-то раздвинулись шире; её влага была открытой, обнаженной и отчаянной. Впитывая его семя, стремясь всосать его внутрь, и она не могла отказаться от этого, только не сейчас…

— Ладно, — выдавила она. — Да. Сделай это.

Раздался отчетливый вдох, видимое подергивание этой сочащейся твердости, а затем еще один смешок, низко в его горле.

— Я сказал: умоляй, женщина, — выдохнул он, но на глазах у Джул он подтянул её еще немного вверх и придвинулся ближе. И — всё тело Джул содрогнулось — его горячая, истекающая каплями головка наконец коснулась её, лишь слегка мазнув по её набухшему задыхающемуся жару.

— Умоляй, — сказал он, но слово прозвучало рваным, а его собственная грудь тяжело вздымалась и опускалась под туникой. — И ты получишь это.

Умолять. Он был пьянящим, волнующим, живым, прижимаясь к ней, и Джул каким-то образом чувствовала, как эта твердость рвется внутрь. В то время как её тело тянулось навстречу, чтобы втянуть его глубже, но он удерживал её на месте, выжидая, ублюдок.

— Пожалуйста, — сказала Джул, потому что не осталось ни одной другой мысли, кроме потребности в нем, колотящейся яростно и отчаянно, заглушая всё остальное. — Пожалуйста. Наполни меня.

Он громко застонал — этот звук стал обжигающим вихрем удовольствия, — а член, прижатый к ней, налился, дернулся, запульсировал.

— По имени, — выдохнул он. — Пожалуйста, женщина. Джул.

Пожалуйста. Джул. И именно это единственное слово столкнуло её в пропасть, потому что это он сделал первым, он дал это ей, а не просто взял. Он хотел этого так же сильно, как и она.

— Пожалуйста, Гримарр, — прошептал голос Джул, умоляя. — Пожалуйста, трахни меня. Наполни меня. Сделай меня своей парой.

Звук из его горла был густым, раскатистым, живым — и наконец-то, наконец-то он оказался там. Вжимая эту горячую, сочащуюся твердость в неё, внутрь неё, погружая её между её влажными губами, раздвигая их, о блядь.

Рот Джул вскрикнул, слишком громко, но боли не было, пока еще нет. Только скользкий твердый жар, медленно и целенаправленно скользящий внутрь, и Джул уже чувствовала, как он утолщается, расширяется. Заставляя её шире растягиваться вокруг него, раскрывая её, чтобы вместить его.

И боги, он казался огромным. И тесным, и плотным, и запертым; теперь появилось сопротивление, замедлявшее его движение. Но он не останавливался, просто продолжал толкаться, пронзать, вторгаться; и откуда, блядь, в нем столько всего, как она вообще сможет вместить еще больше…

— Хорошая женщина, — выдохнул этот голос, и тело Джул сжалось еще плотнее, полностью обхватив его. — Тебе больно?

Кружащимся, визжащим мыслям Джул потребовалось слишком много времени, чтобы понять это, чтобы она смогла покачать головой.

— Нет, — выдохнула она, и каким-то чудом это было правдой. Даже с этим членом размером со ствол дерева, вклинившимся в неё наполовину, было только удовольствие, только острая, кричащая жажда. — Не смей останавливаться, орк.

Он снова рассмеялся, на этот раз с оттенком чего-то похожего на облегчение, и появилось больше жара, больше давления. Толкаясь жестче, глубже, чудесно, немыслимо, и Джул почти чувствовала, как этот член дышит, вибрирует, содрогается от основания до кончика, выплескивая еще больше этого густого насыщенного семени глубоко внутри неё, о черт.

Еще один сильный толчок, один сдавленный вздох из его горла — и вот, о боги, он вошел. Их тела плотно сомкнулись, её раздвинутые бедра вжались в его бедра, а выпирающая тяжесть его яиц огромно и волнующе давила снизу.

Боги. Всё тело Джул покрылось потом и задыхалось; насаженная, как свинья на вертел, она чувствовала, что весь мир сузился до этого массивного члена, втиснутого между её ног. Наполняющего её, как он и обещал, сочащегося семенем внутри неё; и в её кричащих, мечущихся мыслях что-то, казалось, сдвинулось, вздрогнуло и изменилось.