Я опустился перед ней на колени. Прямо на холодный пол кухни. Взял её руки в свои. Они были безвольными, прохладными.

— Я клянусь тебе, — сказал я, глядя ей в глаза снизу вверх. — Я больше никогда в тебе не усомнюсь. Я буду на твоей стороне, даже если весь мир будет против. Я буду носить штативы, держать свет, банить хейтеров. Я буду делать всё, что ты скажешь. Только не выгоняй меня.

Повисла тишина. Я слышал, как гудит холодильник. Как стучит кровь в висках.

Анна смотрела на меня сверху вниз. Её губы дрогнули.

— Встань, — прошептала она. — Не надо на коленях.

— Надо. Это мое место сейчас.

— Встань, Максим! — в её голосе прорезались слезы. — Ты... ты идиот. Ты высокий, красивый, умный идиот.

Она выдернула руки из моих ладоней, схватила меня за плечи и потянула вверх. Я поднялся.

— Ты правда думаешь, что я могу тебя выгнать? — спросила она, и по её щекам потекли слезы. — После того, как я два дня воевала с половиной интернета, чтобы доказать, что ты не "альфонс"? После того, как я взломала систему охраны и записала признание сталкера? Я делала это не для себя, Максим. Я делала это для нас.

— Я знаю. Я видел видео. Ты... ты невероятная.

— Это не стирает того, что ты сделал, — сказала она тихо. — Я не забыла, Максим. И не знаю, как быстро смогу простить. Когда мне было больнее всего, ты исчез. Ты не спросил, ты решил за меня.

Она сглотнула, сжимая края моей рубашки так, будто держалась не за ткань, а за последнюю возможность не развалиться.

— Но я хочу попробовать, — продолжила она. — Если ты больше не исчезнешь. Если в следующий раз останешься рядом раньше, чем появятся доказательства.

— Останусь, — сказал я. — Даже если весь мир будет против. Особенно тогда.

— Я просто люблю тебя, — она уткнулась мне в грудь, и её плечи затряслись от рыданий. — Я так сильно тебя люблю, что мне самой страшно.

Я обнял её. Сжал так крепко, что, наверное, ей стало больно, но она не жаловалась. Она вцепилась в мою рубашку, комкая ткань на спине.

— Прости меня, — шептал я ей в макушку. — Прости, прости, прости...

— Замолчи, — она подняла голову и закрыла мне рот ладонью. — Хватит извиняться. Просто... просто будь здесь.

Я убрал её ладонь и поцеловал её.

В этом поцелуе был вкус слез, валерьянки и отчаяния. Мы целовались так, словно пытались передать друг другу воздух, чтобы не задохнуться. Это было не нежно. Это было необходимо.

Я подхватил её под бедра и посадил на кухонный остров, вклиниваясь между её ног. Мне нужно было чувствовать её везде. Кожей, руками, всем телом. Убедиться, что она здесь, что она моя, что она простила.

— Максим... — она откинула голову назад, когда я начал целовать её шею, жадно, беспорядочно. — Дверь... мы не закрыли дверь...

— Плевать на дверь. Плевать на всех.

Мои руки скользнули под её безразмерную футболку. Кожа была горячей. Родной. Я помнил каждый изгиб, каждую родинку.

Она сорвала с меня рубашку (пуговицы брызнули на пол, и это был лучший звук в мире). Её руки гладили мои плечи, спину, зарывались в волосы.

— Я скучала, — шептала она. — Боже, как я скучала...

Мы переместились в спальню, не прерывая поцелуев, спотыкаясь, сбивая углы. В спальне было сумрачно — шторы задернуты наглухо.

Это было место преступления. Место, где нас предали. Где нас сняли и выложили на всеобщее обозрение.

Я замер у кровати.

— Анна, — сказал я хрипло. — Здесь... ты сможешь? Здесь?

Она посмотрела на датчик дыма, который теперь висел криво, с вырванными внутренностями.

— Теперь это снова наше место, — сказала она твердо. — Мы очистили его. Мы победили.

Она толкнула меня на кровать и забралась сверху.

В этот раз не было никакой игры, никакого "технического задания". Была только чистая, концентрированная эмоция. Мы любили друг друга так, словно это был последний день на земле. Яростно, нежно, до боли, до крика. Мы выжигали из себя страх и обиду, заменяя их страстью и доверием.

Когда мы затихли, лежа в спутанных простынях, за окном начал накрапывать дождь. Тот самый московский дождь, который когда-то загнал нас в кофейню и все изменил.

Я гладил её по спине, чувствуя, как под пальцами бьется её сердце.

— Ты похудела, — заметил я.

— Стресс-диета, — она слабо улыбнулась. — Не рекомендую. Потеря веса, нервных клеток и репутации гарантирована.

— Мы восстановим. И вес, и нервы.

— А репутацию?

— А репутацию мы создадим новую.

Я потянулся к тумбочке, где лежал мой телефон (экран был в паутине трещин, но работал).

— Крамский писал, — сказал я.

Анна напряглась.

— Что?

— "Ситуация меняется. Позвони".

— Это значит... проект жив?

— Это значит, что они увидели твое видео. И поняли, что мы не мошенники, а жертвы преступления. А жертв нынче принято поддерживать. Это хороший пиар для фонда.

— Циники, — фыркнула она.

— Бизнес, — пожал плечами я. — Но мне все равно. Если они дадут деньги — я построю дома. Если нет — я найду другие деньги. Или построю сам, кирпич за кирпичом.

— Я помогу таскать кирпичи, — она положила голову мне на грудь. — У меня теперь много свободного времени. Блога-то нет.

Я помолчал.

— Анна, ты правда удалила всё? Безвозвратно?

— У меня есть тридцать дней на восстановление, — призналась она. — Но я не заходила туда. И не хочу.

— Почему?

— Потому что мне страшно. Я боюсь увидеть, что там. Боюсь снова подсесть на эту иглу одобрения.

— А если... мы зайдем вместе?

Она подняла голову.

— Зачем?

— Затем, что прятаться — это удел слабых. А мы с тобой, как выяснилось, команда спецназа. Мы зачистили территорию, обезвредили врага. Теперь пора поднять флаг.

Я протянул ей свой разбитый телефон.

— Заходи.

Она колебалась минуту. Потом взяла телефон. Её пальцы дрожали, когда она вводила пароль.

Экран мигнул. "Добро пожаловать обратно".

— О боже... — выдохнула она.

— Что там? Хейт? Проклятия?

— Нет. — Она повернула экран ко мне.

Директ был завален. Сотни, тысячи сообщений.

"Аня, вернись!"

"Мы с тобой!"

"Ты герой!"

"Прости нас за недоверие!"

"#АннаВернись"

Количество подписчиков не упало. Оно выросло. 2,5 миллиона.

Люди любят драму. Но еще больше люди любят справедливость. И истории со счастливым концом.

— Они ждут тебя, — сказал я.

— Они ждут шоу, — грустно ответила она.

— Так дай им шоу. Но на своих условиях.

— Каких?

— Скажи им правду. Что мы вместе. Что эксперимент закончился, потому что началась жизнь. И что теперь в этом блоге будет меньше идеальных картинок и больше... нас.

— Нас? — она улыбнулась. — С твоим ворчанием и моими носками?

— Именно. Это и есть настоящий контент.

Она посмотрела на телефон, потом на меня.

— Я сделаю это. Но не сейчас.

— А когда?

— Через три дня.

— Почему через три?

— Потому что через три дня — девяностый день эксперимента. Финал по контракту.

— И что будет в финале?

Она хитро прищурилась.

— Сюрприз. Я же блогер, я должна держать интригу.

Я притянул её к себе и поцеловал.

— Хорошо. Интрига так интрига. Но до финала ты из этой кровати не вылезешь.

— Это угроза?

— Это план мероприятий по восстановлению нервной системы.

— Утверждаю, — прошептала она.

Мы лежали в темноте, и я чувствовал, как мир вокруг нас снова становится цельным. Трещины затянулись. Фундамент устоял.

Мы выжили.

И впереди было еще три дня до финала. И целая жизнь после.

Глава 19

Анна

День восемьдесят седьмой.

Я проснулась от того, что солнечный зайчик, отраженный от зеркала шкафа-купе, щекотал мне нос. Я чихнула, открыла глаза и тут же зажмурилась обратно.