Я нажала "стоп" и швырнула телефон на диван. Дыхание сбилось. Я стояла посреди кухни, злая, растрепанная, готовая убивать за этого "деревянного" архитектора.

Максим смотрел на меня. Впервые за три дня в его взгляде не было ни иронии, ни снисхождения. Он смотрел на меня так, словно увидел впервые.

— Ты... защищала меня? — тихо спросил он.

— Да! — рявкнула я. — Потому что они неправы! Ты не такой!

— А какой я?

Вопрос повис в воздухе. Я посмотрела на него — на его руки, которые только что взбивали тесто, на его серьезное лицо, на напряженные плечи.

— Ты... — я сглотнула. — Ты человек, который убирает ванную до блеска. Который делает идеальные панкейки. И который пахнет так, что у меня кружится голова.

Последние слова вырвались шепотом, против моей воли.

Тишина стала звенящей.

Максим медленно встал. Подошел ко мне. Остановился в шаге.

Я подняла голову, задрав подбородок, чтобы смотреть ему в глаза. Мы стояли слишком близко. Я чувствовала тепло его тела. Видела, как вздымается его грудь при вдохе.

Его взгляд скользнул к моим губам. Задержался там на секунду — всего одну, но я её почувствовала всем телом. Жар разлился по щекам, опустился ниже.

Он протянул руку — я замерла, не дыша — и его пальцы на мгновение коснулись моего запястья. Лёгкое прикосновение, почти невесомое.

Но достаточное, чтобы по коже побежали мурашки.

А потом он взял тарелку с остатками панкейков, стоявшую на столе рядом со мной.

— Спасибо, — сказал он тихо. Голос был мягким, почти бархатным. — За то, что была настоящей.

Я заметила, как дрогнули его пальцы, когда он брал тарелку. Как напряглась челюсть. Как он отвернулся чуть резче, чем нужно.

Он чувствовал то же самое. И старался это скрыть.

— Я помою посуду, — сказал он, направляясь к раковине. — А тебе, наверное, нужно ответить подписчикам.

Он отвернулся, включил воду. Я стояла и смотрела на его спину, чувствуя, как внутри все дрожит. Я защищала его. Я орала на своих любимых подписчиков ради него.

Мы знакомы три дня.

Что со мной происходит?

Я забрала телефон и ушла в спальню, чувствуя спиной его взгляд. И впервые мне не хотелось выкладывать это в сторис. Хотелось сохранить этот момент — его взгляд на мои губы, прикосновение к запястью, его дрогнувшие пальцы — только для себя.

Потому что когда он смотрел на меня так, как будто хотел коснуться, но сдерживался... я чувствовала себя не контент-мейкером.

Я чувствовала себя живой.

Глава 4

Максим

Пятый день эксперимента начался с нарушения, которое мой внутренний график классифицировал как "критический сбой системы".

В половине седьмого утра, когда я, следуя привычному алгоритму, вышел на кухню, меня встретила тишина. Не та благословенная тишина, которую я ценил в своей холостяцкой квартире, а неправильная, тяжелая, ватная тишина.

Обычно к этому времени лофт уже подавал признаки жизни. Анна, даже если не вставала, создавала фоновый шум: приглушенная музыка из-за стены, вибрация телефона на тумбочке, шуршание постельного белья. Она была существом хаотичным, занимающим собой всё пространство, даже во сне.

Сегодня — ни звука.

Я заварил кофе. Громко поставил чашку на каменную столешницу. Никакой реакции.

Первая мысль была циничной: она проспала контент-план. Вторая — тревожной. Третья заставила меня подойти к матовой стеклянной перегородке её спальни и прислушаться.

— Анна? — позвал я, стараясь не звучать слишком обеспокоенно. — У нас по графику через час съемка утренней йоги. Или ты решила сменить формат на "Спящую красавицу"?

В ответ — тихий, задушенный стон. Звук был таким жалким, что мой сарказм мгновенно испарился.

— Анна? — Я постучал. — Я вхожу. Пункт 4.2 о чрезвычайных ситуациях.

Я толкнул дверь. В комнате было душно, пахло нагретым текстилем и чем-то сладковато-больным. Анна лежала поверх одеяла, свернувшись в тугой комок. Её любимая пижама с дурацкими единорогами сбилась, обнажив плечо, кожа казалась неестественно бледной в утреннем свете.

Я подошел к кровати. Она дрожала. Мелкая, противная дрожь сотрясала всё тело.

— Эй, — я опустился на край кровати, нарушая все мыслимые границы приватности. — Анна, что с тобой?

Она с трудом разлепила веки. Глаза были мутными, влажными, с полопавшимися капиллярами.

— Максим... — прохрипела она. Голос, обычно звонкий, звучал как скрежет наждачки по металлу. — Мне кажется, моя операционная система полетела. Синий экран смерти.

Она попыталась улыбнуться, но губы потрескались и дрожали.

— Где болит?

— Везде. Голова как будто в тисках. Горло... там битое стекло. И холодно. Почему так холодно? Мы не оплатили отопление?

Диагноз был очевиден даже человеку с дипломом архитектора, а не врача. ОРВИ. Грипп. Вирусная атака на главный элемент нашего эксперимента.

Я протянул руку и коснулся её лба.

Ошибка. Огромная ошибка.

Её кожа была сухой и обжигающе горячей — но это меня не остановило. Моя ладонь, прохладная после умывания, легла на её лоб, и Анна инстинктивно подалась навстречу этому прикосновению, выдохнув с облегчением. Тихий, почти стонущий выдох.

Что-то сжалось внизу живота. Неуместно. Неправильно. Она больна, у неё жар, а я...

Я провёл большим пальцем по её виску, убирая влажную прядь. Волосы были шелковистыми, даже спутанными от пота. Её щека оказалась под моей ладонью — горячая, нежная. Я почувствовал, как пульсирует жилка под кожей — быстро, тревожно.

Анна закрыла глаза и прижалась к моей руке всем лицом, как котёнок. Доверчиво. Беззащитно.

Моё сердце ухнуло вниз.

Я убрал руку резче, чем нужно.

— У тебя жар, — сказал я, и голос прозвучал жёстче, чем я хотел. — Высокая температура.

— Я умираю? — спросила она с драматизмом, который не смог убить даже вирус. — Если да, то удали мои последние сторис. Там я с патчами под глазами, это не тот некролог, который я хочу.

— Ты не умираешь. Ты заболела.

Я встал, чувствуя, как включается мой профессиональный режим "решение проблем". Нужно действовать. Нужно что-то делать руками, чтобы не думать о том, как она прижималась к моей ладони.

— Так. План действий. Первое: диагностика температуры. Второе: жаропонижающее. Третье: обильное питье. Четвертое: изоляция и покой.

— Ты говоришь как робот-медбрат, — пробормотала она, натягивая одеяло до самого носа. — У тебя есть функция "пожалеть"?

— У меня есть функция "не дать тебе сгореть от лихорадки". Я в аптеку. Тебе что-нибудь нужно? Кроме новых легких?

— Мороженое, — пискнула она из-под одеяла. — И мандарины.

— Я куплю лекарства. И, так и быть, мандарины.

Аптека встретила меня стерильным светом и очередью из двух чихающих пенсионерок. Пока я стоял, изучая витрину с разноцветными коробками, я поймал себя на мысли, что волнуюсь. Не раздражаюсь из-за срыва графика, не злюсь на форс-мажор, а именно волнуюсь.

Анна выглядела маленькой и хрупкой в этой огромной кровати. Без своего телефона, без макияжа, без брони из иронии она казалась... ребенком. И это вызывало странное желание завернуть её в одеяло и никуда не отпускать.

— Молодой человек, вам помочь? — Фармацевт, женщина с взглядом рентгена, вывела меня из транса.

— Да. Мне нужно всё от гриппа. Самое эффективное. Жаропонижающее, от горла, витамин С... — я запнулся. — И что-нибудь, чтобы... ну, чтобы стало легче.

— Для кого берете? — она хитро прищурилась. — Для жены? Или для девушки?

Я открыл рот, чтобы сказать "для соседки по контракту", но слова застряли в горле.

— Для девушки, — сказал я. — Она очень капризная пациентка.

Фармацевт понимающе улыбнулась и начала выкладывать на прилавок гору коробочек.

— Возьмите еще вот это, травяной сбор. И мед. Мужчины вечно забывают про мед, а он лучше любой химии душу греет.