— Ты... ты серьезно?

— Абсолютно. Мы сбегаем, Анна. Послезавтра. Сразу после того, как подадим заявление в ЗАГС.

— А как же работа? Твой проект?

— Проект, — он улыбнулся, и в этой улыбке было столько спокойной уверенности, что я поняла — всё хорошо. — Крамский вернулся. Вчера. После того, как увидел твое видео с разоблачением Антона. Его юристы проверили материалы, репутационный риск сняли, а публичная поддержка «Сосновки» выросла так резко, что фонд решил не отступать, а заходить громко.

— Он вернул финансирование?

— Он удвоил его. Сказал, что хочет, чтобы «Сосновка» стала показательным проектом: не скандалом вокруг архитектора, а историей о том, как проект выдержал атаку и стал сильнее. Так что... у меня есть команда, которая справится без меня две недели. А мне нужно заняться самым важным проектом в моей жизни.

— Каким?

— Тобой. Нами. Фундамент мы залили, теперь нужно дать ему устояться. Без внешних нагрузок.

Я бросила конверт на диван и повисла у него на шее.

— Я люблю тебя! Люблю, люблю, люблю!

— Я знаю, — он подхватил меня, отрывая от пола. — А теперь... я хочу снять с тебя это платье.

— Почему? Оно тебе не нравится? — я кокетливо изогнула бровь. — Это же "знаковое" платье!

— Оно прекрасное. Но ты без него мне нравишься больше.

Он понес меня в спальню. В ту самую зону, которая теперь была священной.

Мы не включили свет. Хватило уличных фонарей и луны, которая, как по заказу, светила в окно.

Максим поставил меня на пол у кровати. Он смотрел на меня так, словно видел впервые. С благоговением. С голодом.

— Повернись, — попросил он хрипло.

Я повернулась спиной. Его пальцы коснулись молнии на платье. Медленно, дюйм за дюймом, он расстегивал её, и каждый сантиметр открытой кожи покрывался мурашками от его дыхания.

Платье соскользнуло с плеч, упало к ногам синим шелковым облаком.

Я осталась в белье.

Максим прижался ко мне сзади. Я чувствовала его жар сквозь ткань его брюк. Его руки легли мне на талию, большие пальцы поглаживали ребра.

— Моя, — прошептал он мне в шею, целуя то место, где билась жилка. — Теперь официально.

— Всегда была твоей, — выдохнула я, откидывая голову ему на плечо.

Он развернул меня к себе. В его глазах, ставших почти черными в темноте, я видела отражение своей собственной жажды. Он не просто хотел меня. Он хотел убедиться, что я реальна, что я здесь и что я теперь принадлежу ему по всем законам — земным и небесным.

Его рубашка полетела на пол, пуговицы стукнули о паркет, как рассыпанные монеты. Я провела ладонями по его груди, чувствуя, как под пальцами напрягаются мышцы, как гулко и тяжело бьется его сердце.

— Ты дрожишь, — заметил он, накрывая мои руки своими.

— От счастья. И от того, что ты смотришь на меня так, будто собираешься съесть.

— Собираюсь, — прорычал он и подхватил меня под бедра, заваливая на кровать.

Это было не похоже на наши предыдущие ночи. Исчезла осторожность. Исчез страх сделать что-то не так. Осталась только чистая, дистиллированная страсть двух людей, которые прошли через ад, чтобы оказаться здесь, в этой постели.

Он целовал меня так, словно хотел выпить мою душу. Его руки скользили по моему телу — властно, собственнически, изучая каждый изгиб, каждую впадинку, словно он заново чертил карту своих владений.

Я чувствовала холодный металл кольца на своем пальце, когда сжимала его плечи. Это ощущение — холод золота и жар его кожи — сводило с ума. Это было физическое подтверждение того, что всё изменилось.

— Жена, — выдохнул он мне в губы, и это слово прозвучало как самый грязный и самый святой комплимент одновременно.

— Муж, — отозвалась я, выгибаясь навстречу его прикосновениям.

Когда мы соединились, мир перестал существовать. Не было лофта, не было Москвы, не было миллионов подписчиков. Были только мы двое в центре вселенной.

Мы двигались в ритме, который не нужно было контролировать. Это был хаос и порядок одновременно. Я тонула в его глазах, в его запахе, в его силе. Он был моим якорем, моим фундаментом, моей крышей над головой.

Каждый толчок был обещанием. Каждый вздох — признанием.

Я чувствовала, как он теряет контроль — тот самый хваленый контроль архитектора, которым он так гордился. Сейчас он был просто мужчиной, который любил свою женщину до потери пульса.

— Анна... — его голос сорвался на хрип, когда мы подошли к краю.

Меня накрыло волной такой силы, что я вскрикнула, впиваясь ногтями в его спину. Я рассыпалась на атомы, на пиксели, на чистый свет. И через секунду почувствовала, как он следует за мной, содрогаясь всем телом, отдавая мне всё, что у него было.

Мы лежали, тесно прижавшись друг к другу, мокрые, уставшие, но абсолютно счастливые. Луна освещала наши переплетенные ноги.

Максим поцеловал мою руку — ту самую, с кольцом.

— Знаешь, — прошептал он, когда дыхание выровнялось. — Это был лучший финал сезона.

— Это не финал, — я улыбнулась в темноту. — Это пилотная серия нашего спин-оффа.

— "Жизнь Ковалевых"?

— Звучит неплохо. Рейтинги будут бешеные.

— Плевать на рейтинги, — он притянул меня ближе, укрывая одеялом. — Главное, чтобы актеры были довольны.

— Актеры в восторге.

Я закрыла глаза, чувствуя, как сон накрывает меня мягкой волной. Завтра будет новый день. Будет ЗАГС, будет Алтай, будет жизнь без интернета.

Но это будет завтра.

А сегодня у меня был лучший мужчина на свете, кольцо на пальце и полное, абсолютное понимание того, что эксперимент удался.

Мы нашли то, что искали. Не алгоритм любви, а саму любовь.

И она оказалась прекраснее любого контента.

Глава 20

На следующий день. Максим.

Коробка с надписью «Хрупкое / Хаос Анны» стояла у двери. Я лично заклеил её скотчем, трижды проверив дно. Внутри были её краски, кисти, какие-то безумные статуэтки и тот самый розовый блокнот с единорогами, в котором она когда-то планировала нашу «контрактную жизнь».

Я оглядел лофт. Он снова выглядел почти так же, как в день моего заезда три месяца назад — стильный, пустой, «телеграмный». Исчезли разбросанные подушки, высохли пятна от воды на паркете, в ванной больше не пахло её сладким скрабом.

Но теперь эта пустота не казалась мне порядком. Она казалась мертвой.

— Ты уверен, что мы ничего не забыли? — Анна вышла из спальни. На ней были джинсы и моя толстовка, рукава которой скрывали кисти рук. На безымянном пальце сверкало кольцо.

— Я проверил по чек-листу, — ответил я, притягивая её к себе. — Дважды.

— Зануда, — она улыбнулась и уткнулась носом мне в шею. — Я буду скучать по этому месту. Здесь мы... воевали.

— И здесь мы победили.

Вчера был девяностый день — тот самый, когда по условиям контракта мы должны были разъехаться, пожать руки и забыть друг друга как страшный сон (или как удачный кейс). Вместо этого сегодня мы съезжали вместе. В новую квартиру. Не в лофт, не в студию, а в нормальную «сталинку» с высокими потолками и, что самое важное, с настоящей кухней, где можно готовить, не боясь залить аппаратуру.

— Ты готова? — спросил я.

— К переезду? Да. К жизни с архитектором, который будет маркировать мои полки в ванной? Не уверена, но я рискну.

Я поцеловал её.

— Я обещаю не маркировать полки. Только контейнеры с едой. Это вопрос безопасности.

— Идем, — она взяла свою сумку. — Нас ждет такси. И новая жизнь.

Мы вышли в коридор. Я закрыл дверь лофта на два оборота. Щелк-щелк.

Звук, который три месяца назад означал начало моего заточения, теперь звучал как старт марафона.

Мы спустились вниз. Консьерж Сергей Петрович, который стал свидетелем и нашего позора, и нашего триумфа, вышел из-за стойки.

— Уезжаете, Максим Андреевич? Анна Валерьевна?

— Переезжаем, Сергей Петрович, — Анна сияла. — В семейное гнездо.