Я посмотрел на неё. Ветер трепал выбившиеся пряди волос. Нос у неё был красным, губы обветрены, но она выглядела... живой.

— График пострадал, — признал я. — Но... это был полезный опыт.

— Полезный? — она рассмеялась. — Ты неисправим.

Мы стояли плечом к плечу. Балкон был слишком тесным, чтобы держать дистанцию. Я чувствовал тепло её тела сквозь слои одежды.

— Максим, — она перестала смеяться. Голос стал серьезным. — Почему ты один? Ну, в смысле... такой мужчина. Заботливый, умный, с "фундаментом". Почему нет... никого?

Вопрос был личным. Слишком личным для контракта. Но на этом балконе, в темноте, границы казались размытыми.

— Потому что женщинам нужна стабильность, Анна. А я... я архитектор, который хочет строить социальное жилье, а не зарабатывать миллионы на коттеджах. Моя последняя девушка сказала, что я "неамбициозный идеалист". Ей нужен был партнер, который купит квартиру в Сити, а не тот, кто тратит выходные на поездки по сгоревшим деревням.

— Она дура, — сказала Анна просто.

Я удивленно посмотрел на неё.

— Почему?

— Потому что амбиции — это не про деньги. Это про масштаб личности. То, что ты хочешь сделать — это и есть настоящие амбиции. Менять мир, а не просто потреблять его.

Она повернулась ко мне. Её лицо было совсем близко. Я видел золотистые искорки в её карих глазах.

— А у тебя? — спросил я, чтобы перевести тему. — Почему ты одна? С твоей... популярностью.

— О, это просто. — Она горько улыбнулась. — Мужчины влюбляются в картинку. В Анну-Вандерс, яркую, веселую, успешную. А потом выясняется, что Анна-настоящая — это бардак, неуверенность, панические атаки и работа 24/7. Они хотят праздник, а получают живого человека с проблемами. И уходят.

— Антон так ушел?

— Антон... Антон сказал, что я пустая. Что во мне нет ничего, кроме контента.

Она опустила голову.

— Он не прав, — сказал я твердо.

Она подняла глаза.

— Почему ты так думаешь? Ты же сам говорил про "торговлю эмоциями".

— Я ошибался. — Я сделал шаг к ней, сокращая и без того мизерное расстояние. — Пустая женщина не стала бы так переживать из-за чужих комментариев. Пустая женщина не предложила бы помощь незнакомым людям. И пустая женщина не умела бы так... чувствовать.

Мы замерли. Ветер стих. Шум города отступил на второй план.

Я смотрел на её губы. Обветренные, без помады, с маленькой трещинкой в уголке. И поймал себя на безумной мысли: я хочу её поцеловать. Прямо сейчас. На этом холодном балконе. Забыв про контракт, про грипп, про все правила.

Анна замерла, не дыша. Она поняла. Я видел это в её расширившихся зрачках. В том, как она чуть приоткрыла рот.

Я сделал шаг. Один. Крошечный. Наши тела почти соприкасались. Я чувствовал жар, исходящий от неё даже сквозь слои одежды.

Моя рука поднялась сама собой — медленно, давая ей время отстраниться. Пальцы коснулись её щеки. Горячая. Нежная.

Она прикрыла глаза, подаваясь в моё прикосновение. Губы чуть раскрылись, выпуская облачко пара в холодный воздух.

— Максим... — прошептала она. Голос был хриплым от болезни, но в нём звучало что-то другое. Согласие. Просьба.

Это был момент "Ч". Точка невозврата.

Я наклонился — на сантиметр, на два...

И тут она закашлялась. Громко, лающе, сгибаясь пополам. Момент рассыпался.

Реальность вернулась. Она больна. Мы на холоде. Я — её временный сосед, а не герой-любовник.

— Всё, — сказал я резко, беря её за плечи. — Эксперимент "свежий воздух" закончен. Марш в постель.

Я практически втолкнул её в теплую квартиру.

— Ты замерзла, — я потер её руки. — Чай. Срочно.

— Да, — она отвела глаза, пряча смущение. — Чай.

Но когда она уходила в спальню, она остановилась в дверях.

— Максим?

— Что?

— Спасибо за балкон. И за... правду.

— Иди спать, Анна.

Я остался в гостиной. Сердце колотилось так, словно я пробежал марафон. Я подошел к окну и прижался лбом к холодному стеклу.

Что я творю? Я нарушаю главное правило любого эксперимента: наблюдатель не должен вмешиваться в процесс. А я не просто вмешался. Я стал его частью.

Я посмотрел на закрытую дверь её спальни. Теперь я знал, что там, за этой дверью, спит не просто "объект наблюдения". Там спит женщина, которая считает меня хорошим. Женщина, которая верит в мою мечту.

И мне это нравилось. Настолько, что все мои тщательно выверенные границы начали трещать по швам, как здание без фундамента.

Я открыл ноутбук, пытаясь вернуться к работе, но вместо чертежей видел её лицо на балконе. Её приоткрытые губы. Её шёпот: "Максим..."

В половине двенадцатого я сдался. Встал, подошёл к её двери.

Просто проверю, всё ли в порядок. Температура могла подняться.

Я тихо толкнул дверь. В спальне горел ночник — мягкий, тёплый свет. Анна спала на боку, подтянув колени к груди. Волосы рассыпались по подушке тёмной волной. Одеяло сползло, обнажив плечо.

Я подошёл, накрыл её одеялом. Рука сама потянулась к её лбу — проверить температуру. Прохладнее. Кризис прошёл.

Но я не убрал руку. Пальцы скользнули по её виску, убирая прядь волос. Задержались чуть дольше, чем нужно для "проверки температуры".

Анна во сне повернулась к моему прикосновению, выдохнув что-то неразборчивое.

— Максим...

Моё имя. Она шептала моё имя во сне.

Я медленно отстранился, чувствуя, как сердце колотится в рёбра.

Выйдя из её комнаты, я прикрыл дверь и прислонился к стене, закрыв глаза.

Девяносто дней.

Мне нужно продержаться девяносто дней.

И главное — не привыкнуть к тому, как она поджимает ноги на барном стуле. К веснушкам на её носу. К тому, как она говорит "божественно" про обычное рагу. К тому, как шепчет моё имя во сне.

И к тому, что рядом с ней даже этот стерильный лофт перестаёт быть просто площадкой для эксперимента.

Я не продержусь и месяца, если всё пойдет в таком темпе.

Глава 5

Анна

Я проснулась с ощущением, что мир изменился, пока я спала.

Не то чтобы внешне что-то поменялось — лофт выглядел точно так же. Те же высокие потолки, те же кирпичные стены, тот же серый утренний свет, пробивающийся сквозь шторы. Но воздух был другим. Он больше не пах болезнью и лекарствами. Он пах кофе.

Свежесваренным, крепким кофе с нотками корицы.

Я потянулась в кровати, чувствуя, как тело наполняется силой. Температура ушла, оставив после себя лишь легкую слабость, похожую на приятную лень. Я была жива. И, черт возьми, я была голодна.

Выбравшись из одеяльного кокона, я побрела на запах.

Максим стоял у кухонного острова, спиной ко мне. Он был в той же футболке, что и вчера, и что-то сосредоточенно печатал в телефоне, пока кофемашина урчала, наливая эспрессо.

Я замерла в дверном проеме, любуясь. Просто любуясь. Широкая спина, напряженные мышцы рук, легкая небрежность в позе. За последние двое суток этот человек видел меня в самом жалком состоянии: с соплями, температурой, в дурацкой пижаме. Он кормил меня с ложки и вытирал пот со лба. И теперь, глядя на него, я чувствовала что-то странное в груди.

Это была не просто благодарность. Это было что-то теплое, тягучее и пугающее.

— Доброе утро, — сказал он, не оборачиваясь. — Как самочувствие?

Я вздрогнула. У него что, глаза на затылке?

— Отлично, — ответила я, проходя на кухню. — Температуры нет, насморк прошел. Система перезагрузилась и готова к работе.

Максим обернулся. В его серых глазах мелькнуло облегчение, которое он тут же спрятал за привычной маской иронии.

— Рад слышать. Твой голос больше не напоминает скрип несмазанных петель. Прогресс.

Он пододвинул ко мне чашку кофе.

— С корицей? — удивилась я, вдохнув аромат.

— Ты говорила во сне, что хочешь булочку с корицей. Булочек нет, но корицу я нашел.