— Что я идиотка?

— Что у них дерьмовая оптика. На фото совсем не видно, как у тебя дрожали губы. И как я хотел тебя поцеловать.

Я моргнула, не веря своим ушам.

— Ты... что?

— Я говорю, что статья — вранье. Не потому, что там написано про эскорт. А потому, что они написали, будто мы "разошлись по разным комнатам". А я вчера еще час лежал и смотрел в потолок, думая о том, какая ты... невозможная.

— Максим, ты не понимаешь! — я попыталась вырвать руки, но он держал крепко. — Это клеймо! Все будут смеяться над нами. Нас называют фейком!

— А мы фейк?

Вопрос прозвучал как выстрел.

— Нет! — вырвалось у меня.

— Тогда какая разница, что пишут люди, которые нас не знают?

— Большая! Это моя работа! Моя жизнь! Я живу напоказ!

— Может быть, в этом и проблема? — Он отпустил мои руки и коснулся моей щеки. Его пальцы были теплыми и шершавыми. — Ты отдала им всё. Свои завтраки, свои мысли, свои страхи. А теперь они пришли за твоей душой. Может, хватит их кормить?

— Что ты предлагаешь? — спросила я растерянно. — Удалиться из соцсетей? Уйти в монастырь?

— Я предлагаю закрыть периметр. — Он встал, подошел к окну и дернул плотную штору. Комната погрузилась в полумрак. Потом подошел к входной двери и щелкнул замком на два оборота. — Объект переходит в режим автономного существования.

— Что это значит?

— Это значит, что на ближайшие двое суток мы отключаем телефоны. Мы не выходим в интернет. Мы не читаем новости. Мы не оправдываемся.

— Но София... Но рекламодатели...

— Анна, — он вернулся ко мне и присел на корточки, так, чтобы наши лица были на одном уровне. — У тебя сейчас истерика. У меня — желание убивать. Если мы сейчас выйдем в онлайн, мы наделаем ошибок. Нам нужна пауза. Тишина.

— Я боюсь тишины, — призналась я шепотом. — В тишине слышно, как рушится моя жизнь.

— В тишине слышно, как я говорю тебе правду, — парировал он.

— Какую правду?

— Что мне плевать на статью. Плевать на Антона. Плевать на твоих хейтеров.

Он помолчал, разглядывая мое лицо, словно чертеж сложной конструкции.

— Я остаюсь, Анна. Не ради контракта. И не ради денег — хотя, видит бог, они мне нужны. Я остаюсь, потому что этот чертов лофт — единственное место, где я чувствую себя живым. И потому что здесь ты.

Слезы снова подступили к горлу, но это были другие слезы. Не от боли, а от облегчения. Словно бетонная плита, давившая на грудь последний час, вдруг исчезла.

— Ты сумасшедший, — сказала я, шмыгнув носом. — Ты архитектор-мазохист.

— Возможно. — Он улыбнулся, и от этой улыбки у меня внутри стало тепло. — А ты блогер-паникер. Мы идеальная пара.

Он протянул руку.

— Дай мне свой телефон.

Я колебалась секунду. Мой телефон был моим продолжением, моим окном в мир, моей защитой. Отдать его — значило остаться голой.

Но я посмотрела на Максима. На его уверенное лицо, на протянутую руку. И вложила гаджет в его ладонь.

Он взял свой телефон, положил их оба на полку высокого стеллажа, куда мне без стремянки не добраться, и выключил их.

Экраны погасли. Лофт погрузился в тишину.

— И что теперь? — спросила я, чувствуя странную фантомную боль в пальцах.

— Теперь мы будем делать то, что делают нормальные люди в субботу утром, когда к ним вламывается бывший, а пресса объявляет их мошенниками.

— Пьют? — предположила я.

— Едят, — поправил он. — Твой кофе остыл, а йогурт ты так и не достала. Я сварю новый. А ты умоешься. Ты выглядишь так, будто воевала с армией зомби. И победила, но дорогой ценой.

Я фыркнула и поплелась в ванную.

В зеркале на меня смотрело чучело. Красные глаза, пятна на щеках, волосы дыбом. "Королева контента", да уж. Но, странное дело, мне было все равно.

Впервые за много лет мне не нужно было быть красивой. Мне нужно было быть просто собой.

Когда я вернулась на кухню, там пахло яичницей с беконом. Запах был таким простым, таким земным, что он окончательно прибил панику к полу.

Максим стоял у плиты.

— Садись, — скомандовал он.

Мы ели молча. Я смотрела в свою тарелку, потом на него.

— Максим, — начала я.

— Мм?

— То, что было... до звонка.

Он перестал жевать. Поднял глаза.

— Да?

— Ты хотел меня поцеловать.

Он отложил вилку.

— Хотел.

— А сейчас?

Он посмотрел на выключенные камеры, на зашторенное окно, на мой "бестелефонный" вид.

— Анна, мы в зоне турбулентности. Тебя трясет. Меня трясет. Если я поцелую тебя сейчас, это будет... реакцией на стресс. Попыткой сбежать.

— И что в этом плохого? — спросила я тихо.

— То, что я не хочу, чтобы это было лекарством. Я хочу, чтобы это было... осознанным выбором. Когда пыль уляжется.

— А она уляжется?

— Обязательно. У любой конструкции есть предел прочности, но мы выдержим.

Он встал, обошел стол и поцеловал меня в макушку. Целомудренно, по-отцовски. Но от этого прикосновения у меня по спине пробежал разряд электричества, куда более мощный, чем от любой страсти.

— А теперь, — сказал он, убирая посуду, — у нас есть два дня без интернета. Чем займемся?

— Можем построить крепость из подушек? — предложила я неожиданно для самой себя. — Я всегда мечтала, но это "не вписывалось в контент-план".

Максим посмотрел на дизайнерский диван, на строгие линии интерьера.

— Крепость из подушек, — повторил он серьезно. — С инженерной точки зрения это сложная задача. Нужно рассчитать несущую способность одеял.

— Ты зануда, Ковалев.

— Я профессионал, Лебедева. Неси подушки.

...Через час наш элитный лофт превратился в цыганский табор. Мы стащили одеяла из обеих спален, перевернули стулья, использовали штативы от камер как опоры (какая ирония!).

Мы сидели внутри нашего шалаша, в полумраке, освещенном только гирляндой на батарейках, которую я нашла в кладовке. Мы ели мандарины, оставшиеся с моей болезни, и говорили.

Не о контракте. Не о блоге. Не о деньгах.

Мы говорили о книгах. О том, что он в детстве хотел быть космонавтом, а я — дрессировщицей тигров. О том, что он боится высоты (архитектор, боящийся высоты!), а я ненавижу свой голос в записи.

Внешний мир бушевал. Там, за стенами лофта, писались статьи, строчились комментарии, строились теории заговора. Антон, наверное, давал интервью. Моя мама пила валерьянку.

А мы сидели в крепости из одеял, в центре Москвы, и впервые за долгое время были в абсолютной безопасности.

— Знаешь, — сказала я, уже засыпая у него на плече (границы снова были нарушены, но никто не возражал). — Если это и есть "ядовитая любовь", про которую они пишут... то я готова отравиться.

Максим хмыкнул и натянул одеяло мне на плечи.

— Спи, Анна. Завтра будет новый день. И мы встретим его без камер.

— Это лучшее, что ты мне говорил, — пробормотала я.

Я заснула с ощущением, что мир рухнул, но я оказалась под обломками не одна. И это было самым важным открытием всего эксперимента.

Глава 6

Максим

Четырнадцатый день эксперимента. Первое воскресенье, которое по нашему новому "устному контракту" было объявлено зоной, свободной от цифрового шума.

Я проснулся в половине седьмого. Биологические часы архитектора плевать хотели на выходные и медиа-скандалы. Обычно в это время моя рука автоматически тянулась к тумбочке за телефоном, чтобы проверить почту, новости и курс валют. Сегодня рука нащупала пустоту.

Ах да. Телефоны на шкафу. Мы в бункере.

Я лежал, глядя в потолок, где утреннее солнце рисовало сложные геометрические узоры через жалюзи, и прислушивался к себе. Паники не было. Было странное, забытое ощущение легкости. Никто не требует моего внимания. Никто не ждет отчета. Мир, возможно, горит в огне комментариев, но здесь, внутри периметра, было тихо.

Анна спала в гостиной, в нашей вчерашней "крепости" из одеял. Я тихо встал, стараясь не скрипнуть паркетом, и подошел к ней.