Его руки были везде. На моей шее, на плечах, на груди. Он расстегивал пуговицы моей рубашки — не педантично, как делал все остальное, а рывками, нетерпеливо. Одна пуговица отлетела и цокнула о пол.

— Плевать, — прошептала я, помогая ему сбросить с меня мокрую ткань.

Когда рубашка упала на пол, он замер на секунду. Его взгляд скользнул по моему телу, задержался на кружеве белья, которое вздымалось от моего рваного дыхания.

— Ты... — он покачал головой, словно не мог подобрать слова. — Ты невероятная.

Он наклонился и прижался губами к ложбинке между ключицами. Я запрокинула голову, выгибаясь дугой. Его щетина царапала нежную кожу, и эта боль смешивалась с наслаждением в такой острый коктейль, что я закусила губу, чтобы не закричать.

— Максим... пожалуйста...

— Что? — он целовал мою шею, спускаясь ниже, к краю лифа.

— Всё. Я хочу всё. Сейчас.

Он поднял голову. В полумраке его лицо казалось скульптурой, высеченной из камня, но в глазах горел живой огонь.

— Назад дороги не будет, Анна. Никакого "просто соседи". Никакого "это ошибка". Если мы сделаем это... ты моя.

Это звучало не как вопрос. Это звучало как приговор. Или как обещание.

— Я твоя, — ответила я, глядя ему в глаза. — Я была твоей с того момента, как ты принес мне мандарины. Просто я была дурой и боялась признаться.

Он издал звук, похожий на рычание, и его руки скользнули к застежке моих джинсов.

Молния джинсов разошлась с резким звуком. Он стянул их вместе с бельем, его пальцы касались моей кожи, оставляя огненные следы. Я дрожала, но не от холода. От предвкушения. От страха. От восторга.

Он подхватил меня на руки — легко, словно я ничего не весила — и понес в спальню. В ту самую зону, которая была "табу". Где не было камер. Где была только широкая кровать и темнота.

Он опустил меня на прохладные простыни и тут же навис сверху, накрывая собой, как тяжелым одеялом. Вес его тела был самым успокаивающим ощущением в мире.

— Смотри на меня, — потребовал он, когда его рука скользнула вниз, между моих ног.

Я попыталась закрыть глаза от острого ощущения удовольствия, но он не позволил.

— Нет. Смотри на меня. Я хочу видеть, как ты чувствуешь.

Его пальцы нашли самую чувствительную точку, и я вскрикнула, вцепившись в его плечи. Он двигался уверенно, властно, зная, что делает, изучая меня, присваивая.

— Ты мокрая, — прошептал он с каким-то благоговейным удивлением. — Ты так меня хочешь?

— Я схожу с ума, Максим... Пожалуйста...

Он отстранился на секунду, чтобы избавиться от остатков одежды. Я слышала звон пряжки ремня, шорох джинсов. А потом снова почувствовала его кожу рядом со своей.

Когда он вошел в меня, мир сузился до одной точки. До точки, где мы стали единым целым. Это было больно и сладко одновременно. Я чувствовала, как он заполняет меня, как растягивает, как становится частью меня.

— Анна... — выдохнул он мне в шею, и его голос сорвался.

Мы двигались в едином ритме, который не нужно было планировать или рассчитывать. Это был древний, инстинктивный ритм. Удар сердца. Вдох. Толчок.

Я забыла, кто я. Забыла про блог, про контракт, про дождь за окном. Я была просто женщиной, которая нашла своего мужчину. Я чувствовала каждую мышцу его спины под своими пальцами, чувствовала вкус соли на его коже, чувствовала, как нарастает напряжение внутри, скручиваясь в тугую пружину.

— Макс! — крикнула я, когда пружина лопнула.

Меня накрыло волной такого чистого, ослепительного света, что я перестала существовать. Я рассыпалась на тысячи искр.

Я слышала, как он рычит мое имя, чувствовала, как его тело напрягается в последнем усилии, как он изливается в меня, отдавая себя без остатка.

Потом мы лежали в темноте, переплетенные руками и ногами, мокрые от пота, тяжело дыша. Тишина в комнате была плотной, осязаемой.

Я положила голову ему на плечо. Мое сердце постепенно замедляло бег, возвращаясь к нормальному ритму.

— Мы нарушили контракт, — прошептала я в тишину, улыбаясь.

Максим поцеловал меня в макушку. Его рука лениво поглаживала мою спину.

— Мы переписали контракт, Анна. Теперь условия другие.

— Какие?

— Эксклюзивные права на владение. Пожизненная гарантия. И никаких штрафных санкций за поцелуи.

Я рассмеялась тихо и счастливо.

— Мне нравятся новые условия.

— Мне тоже.

Он притянул меня ближе, укрывая одеялом.

— Спи. Завтра будет новый день. И нам придется решать, что с этим делать.

— Завтра, — согласилась я, закрывая глаза. — А сейчас просто держи меня.

И он держал. Крепко, надежно. Как самая прочная несущая конструкция в мире.

Глава 10

Максим

Утро после грозы началось не с будильника и не с привычного списка задач. Оно началось с её дыхания у меня на груди.

Анна спала, поджав колени, как ребёнок, который наконец-то перестал бояться темноты. Волосы рассыпались по моей руке, щекотали кожу, и каждый вдох отдавался во мне нелепым, почти подростковым счастьем.

Я не двигался. Архитектор во мне привык начинать день с плана: проверить почту, кофе, чертежи, звонки подрядчикам. Сегодня план был разрушен полностью. Вместо таблиц и сроков у меня на плече лежала женщина, ради которой вчера ночью я собственноручно перечеркнул главный пункт контракта.

И не жалел.

Это пугало сильнее, чем сама близость. Не то, что мы сорвались. Не то, что забыли про правила, камеры и пятьсот тысяч штрафных санкций. А то, что внутри не было паники. Было чувство правильности, будто я наконец поставил недостающую несущую балку туда, где она должна была быть с самого начала.

Анна шевельнулась, сонно нахмурилась и уткнулась носом мне в ключицу.

— Ты думаешь слишком громко, — пробормотала она.

— Профессиональная деформация.

— О чём думаешь?

Я посмотрел на потолок. Там не было трещин, но впервые за долгое время мне не хотелось искать дефекты.

— О том, что нам придётся решать, что делать дальше.

Она открыла глаза. Сонная, без макияжа, с распухшими от поцелуев губами и следом от подушки на щеке. Никакой картинки для подписчиков. Никакого фильтра. Просто Анна.

— Дальше? — переспросила она тихо.

Я провёл пальцами по её волосам, осторожно распутывая прядь.

— Мы не можем сегодня выйти к камерам и сделать вид, что вчера ничего не было.

Она отвела взгляд. На секунду я увидел, как привычная броня блогера пытается встать на место: улыбка, шутка, контент-план, спасительная суета.

— А если попробуем? — спросила она. — Просто... пока не говорить. Не им. Не маме. Не Софии. Никому.

Я сел, увлекая её за собой. Простыня соскользнула с плеч, и Анна поспешно натянула её выше, хотя в этой комнате не было ни одной камеры. Этот жест был почти трогательным: женщина, которая привыкла жить под объективами, вдруг стеснялась только меня.

— Скрывать — не то же самое, что защищать, — сказал я.

— Я знаю. Но если мы объявим сейчас, это станет не нами. Это станет голосованием, реакциями, заголовками. Они разберут нас на цитаты раньше, чем мы сами поймём, что у нас происходит.

В этом была логика. Неприятная, но точная. Публичность была её стихией, но она же могла размолоть любое чувство в порошок.

— Тогда правило, — сказал я.

Она прищурилась.

— Только одно? Максим Андреевич, вы теряете форму.

— Одно, но фундаментальное. Всё, что между нами, не снимается. Спальня, прикосновения, разговоры без камер — неприкосновенная зона. Не материал для сторис, не тизер, не «случайный кадр». Наше.

Анна смотрела на меня серьёзно. Без привычной иронии.

— Согласна.

— И второе.

— Ага, началось.

— Если кто-то из нас испугается, он говорит об этом словами. Не сбегает в работу, не прячется за телефоном, не устраивает «откат к заводским настройкам».

Она поморщилась.

— Это было заметно?