Мы рванули через дорогу. Вода заливала глаза, одежда промокла мгновенно, прилипнув к телу. Мои кеды шлепали по лужам, поднимая фонтаны брызг. Это было безумно, мокро и... весело.

Мы влетели под полосатый козырек маленькой кофейни, тяжело дыша и смеясь.

— 10 процентов вероятности! — прокричал Максим, стряхивая воду с волос. — Твое приложение уволено!

— Зато свежо! — парировала я, пытаясь отжать подол рубашки.

Мы стояли на крыльце, пережидая потоп. Вокруг нас бурлила вода, отрезая от остального мира. Мы были на острове.

Я посмотрела на Максима. Его футболка промокла насквозь и облепила торс, показывая каждый мускул. Вода стекала с волос по вискам, по шее, пропадая за воротом. Он снял запотевшие очки, протер их краем мокрой футболки (бесполезное занятие), и посмотрел на меня.

Его взгляд изменился. Смех ушел. Осталось только темное, голодное внимание.

Я опустила глаза на себя. Моя белая рубашка стала прозрачной. Абсолютно. Сквозь мокрый шелк просвечивало кружевное белье. Я инстинктивно скрестила руки на груди, пытаясь прикрыться, но было поздно.

Максим медленно перевел взгляд с моего лица ниже, потом снова в глаза. У него дернулся кадык.

— Тебе холодно, — сказал он хрипло. Это был не вопрос.

— Немного.

— Зайдем внутрь. Там тепло.

Мы зашли в кофейню. Колокольчик над дверью звякнул, возвещая о прибытии двух утопленников. Внутри пахло жареными зернами, ванилью и выпечкой.

Мы заняли самый дальний столик у окна. Я села, все еще обнимая себя руками, чувствуя, как дрожь — от холода и адреналина — колотит тело.

Максим исчез у стойки и вернулся через минуту с двумя большими кружками и пледом. Где он взял плед в кофейне? Наверное, очаровал баристу. Или украл. Мне было всё равно.

— Закутайся, — он набросил плед мне на плечи, и его руки задержались на секунду дольше, чем нужно. Тепло его ладоней прожгло мокрую ткань.

— Спасибо.

— Пей. Это латте с двойным сиропом. Ты же любишь сладкое.

Я сделала глоток. Горячая жидкость обожгла горло, разливаясь теплом внутри.

— А ты? — спросила я.

— Двойной эспрессо. Мне нужно... — он посмотрел на меня поверх чашки, — ...сосредоточиться.

— На чем?

— На том, чтобы вести себя как джентльмен, а не как пещерный человек.

Я поперхнулась латте.

— Что?

Максим поставил чашку.

— Анна, ты сидишь передо мной в мокрой рубашке, с растрепанными волосами, с капелькой дождя на реснице... Ты хоть понимаешь, чего мне стоит сидеть здесь и пить кофе, а не...

Он не договорил. Но его взгляд досказал всё.

Мое сердце забилось где-то в горле. Вся моя "дистанция", все мои "настройки" полетели к черту.

— А не что? — спросила я шепотом. Я играла с огнем. Я знала это. И я подливала масла.

— Не провоцируй меня, — тихо предупредил он. — Мы в общественном месте. И у нас контракт.

— Контракт, — повторила я. Это слово теперь казалось глупым, искусственным барьером. — Пункт 4.5. "Партнеры обязуются поддерживать деловые отношения".

— Именно.

— А там есть пункт про форс-мажор?

— Гроза считается форс-мажором.

— А то, что происходит сейчас... это форс-мажор?

Максим протянул руку через стол. Накрыл мою ладонь своей. Его пальцы были горячими.

— Это катастрофа, Анна. Архитектурная катастрофа. Мои несущие конструкции трещат по швам.

— Почему?

— Потому что я больше не хочу быть твоим "временным соседом". Я хочу быть тем, кто греет тебя после дождя. Всегда.

Мир вокруг кофейни перестал существовать. Не было дождя за окном, не было баристы, протирающего стаканы, не было посетителей. Были только мы. И его рука на моей руке.

— Максим, — сказала я, и мой голос дрожал. — Мне кажется, я провалила эксперимент.

— Почему?

— Потому что по условиям эксперимента я должна была научиться любить "рационально". А я... я теряю разум.

Он сжал мою руку.

— Знаешь, — сказал он, глядя мне прямо в душу. — К черту рациональность. Она переоценена.

Он встал.

— Дождь стихает. Пойдем домой.

— Домой? — переспросила я.

— Да. В наш лофт. Мне нужно сделать кое-что, что нельзя делать в кафе.

— Что именно?

— Нарушить контракт. Окончательно и бесповоротно.

Я встала. Ноги были ватными, но я шла за ним. Потому что знала: что бы ни случилось дальше, я этого хочу. Я хочу нарушить все правила.

Мы вышли на улицу. Дождь превратился в мелкую морось. Воздух был свежим, омытым, электрическим.

Максим не отпустил мою руку. Мы шли домой, переплетя пальцы, и молчали. Но это молчание кричало громче любых слов.

До лифта мы дошли, почти не дыша. В зеркале лифта я увидела нас: мокрые, взъерошенные, с безумными глазами.

Двери открылись на нашем этаже.

Максим открыл дверь квартиры, пропустил меня вперед. Пакеты с продуктами упали на пол в прихожей. Мороженое, наверное, растаяло. Стейк забыт.

Он закрыл дверь, щелкнул замком и повернулся ко мне.

В полумраке прихожей его глаза казались черными.

— Анна, — сказал он. — Скажи мне "нет". Прямо сейчас. Если ты хочешь, чтобы я остановился — скажи "нет".

Я смотрела на него. На капли воды, стекающие по его шее. На его губы.

— Я не могу, — прошептала я. — Я не хочу говорить "нет".

— Тогда скажи "да".

— Да.

Это было самое тихое и самое громкое слово в моей жизни.

И он шагнул ко мне.

Его шаг ко мне уничтожил остатки воздуха в прихожей.

Я не успела вдохнуть. Не успела подумать. Его руки — мокрые, горячие, требовательные — обхватили мое лицо, пальцы жестко зарылись в мокрые волосы, фиксируя голову. И он поцеловал меня.

Это не было похоже на поцелуи в кино. Никакой нежности, никакой красивой музыки на фоне. Это было столкновение. Взрыв. Голод, который сдерживали три недели, прорвал плотину.

Его губы были твердыми, настойчивыми, со вкусом дождя и горького кофе. Он целовал меня так, словно хотел выпить мое дыхание, присвоить его себе. Я охнула, открываясь ему навстречу, и мои руки сами собой вцепились в его мокрую футболку, комкая ткань, царапая кожу под ней.

Мы врезались спиной в дверь. Грохот удара отозвался вибрацией во всем теле, но я едва это заметила. Единственное, что имело значение — это его тяжесть, прижимающая меня к дереву, его бедро, вклинившееся между моих ног, его запах — озон, мускус и что-то звериное, от чего у меня темнело в глазах.

— Черт... — прорычал он мне в губы, отрываясь на секунду, чтобы глотнуть воздуха. Его глаза были черными, зрачки расширены до предела. — Я хотел быть нежным. Я планировал быть осторожным.

— Не надо, — выдохнула я, притягивая его обратно. — Не надо осторожно. Я устала от осторожности.

Он застонал — низкий, вибрирующий звук, который я почувствовала животом, — и снова накрыл мои губы. На этот раз еще жестче. Его язык ворвался в мой рот, властно, глубоко, и у меня подогнулись колени. Если бы он не держал меня, я бы стекла по двери на пол.

Мокрая одежда стала невыносимой. Она липла к телу, холодила кожу, мешала. Я дернула край его футболки, пытаясь вытащить ее из джинсов. Максим понял меня мгновенно. Он перехватил мои руки, одним движением стянул футболку через голову и отшвырнул ее в сторону. Она шлепнулась куда-то в темноту коридора с мокрым звуком.

Его кожа была горячей. Обжигающей. Я прижалась ладонями к его груди, чувствуя, как бешено колотится его сердце — так же неистово, как и мое. Провела ногтями вниз, по мокрому торсу, к ремню джинсов.

Максим вздрогнул.

— Анна... — он схватил меня за талию, оторвал от двери и, не прерывая поцелуя, потащил вглубь квартиры. Мы двигались хаотично, спотыкаясь о разбросанные пакеты, сбивая углы.

В гостиной было темно, только свет фонарей с улицы прорезал полумрак полосами.

Он подхватил меня под бедра и усадил на край кухонного острова. Холодный камень столешницы обжег кожу сквозь мокрые джинсы, но тут же этот холод сменился жаром его тела, когда он встал между моих разведенных коленей.