— Знаешь, — сказал он, игнорируя вопрос. — Нам нужно это убрать. Паркет вздуется.

— Ты такой романтик, Ковалев. Паркет ему важнее момента.

— Паркет — это основа. А момент... момент никуда не денется.

Мы пошли за тряпками.

Уборка — это несексуально. Так пишут в глянцевых журналах. Но эти журналы явно не пробовали ползать на коленях по мокрому полу в компании мужчины, от которого у тебя сносит крышу.

Мы вытирали воду. Я ползала с одной стороны стола, Максим — с другой. Мы сталкивались плечами, руками, бедрами. Джинсы промокли на коленях. Волосы лезли в глаза.

— "Шипучий Ад", — пробормотал Максим, выжимая тряпку в ведро. — Надо было догадаться.

— Это была самооборона! — заявила я, оттирая пятно от туши с ножки дивана. — Она на тебя покушалась.

— Она покушалась на мой мозг. А ты — на мою психику.

— И кто победил?

— Ничья.

Мы закончили с полом и сели прямо на ковер, прислонившись спинами к дивану. Усталые, растрепанные. В комнате пахло лимоном (я все-таки разлила ту воду с лимоном) и сыростью.

— Максим, — сказала я, глядя на свои руки. — Я правда ревновала.

— Я заметил. Сорок семь перерывов в съемке и гейзер из минералки — тонкий намек.

— Нет, я серьезно. — Я повернула голову к нему. — Я смотрела на неё — такую идеальную, белую, светящуюся... И на себя — в этих джинсах, с этим хаосом в голове. И думала: "Конечно, ему бы подошла такая, как она. Они бы бегали по утрам, пили смузи и строили экологически чистые дома. А я что? Я могу только пролить воду и устроить скандал".

Максим молчал. Он смотрел перед собой, на выключенный телевизор.

— Ты действительно так думаешь? — спросил он наконец.

— Иногда. Когда моя самооценка падает ниже плинтуса.

Он вздохнул, взял мою руку и начал перебирать пальцы. Один за другим. Медленно, вдумчиво, словно изучал конструкцию.

— Анна, посмотри на меня.

Я посмотрела.

— Кристина — это рендер, — сказал он.

— Что?

— В архитектуре есть такое понятие — рендер. Красивая компьютерная картинка будущего здания. Идеальный свет, идеальные люди вокруг, вечное лето. На рендере всё прекрасно. Но жить в рендере нельзя. Это плоская картинка.

Он сжал мою ладонь.

— А ты — это дом. Живой дом. В котором скрипят половицы, где-то отклеились обои, на кухне пахнет пригоревшим тостом, а в гостиной разбросаны подушки. Но в этом доме тепло. В нем хочется жить. Понимаешь?

У меня защипало в глазах.

— Ты сравнил меня со старым домом со скрипучими полами? — шмыгнула я носом. — Ковалев, ты мастер комплиментов.

— Я сравнил тебя с настоящим. Я устал от идеальных фасадов, Анна. Я строю их всю жизнь. Но домой я хочу приходить туда, где можно пролить воду и посмеяться над этим. А не туда, где мне будут читать лекции про вибрации.

— Значит... тебе не нужна бегающая богиня?

— Мне нужна бегающая катастрофа. С веснушками.

Я улыбнулась сквозь слезы.

— Ты идиот.

— Я знаю. Я подписался на жизнь с тобой.

Он потянул меня за руку, и я, повинуясь движению, скатилась к нему на плечо. Мы сидели на полу, в тишине лофта, и мне было так спокойно, как никогда.

— Максим?

— Да?

— А мы не будем бегать по утрам?

— Только если от зомби. Или за кофе.

— Идеально.

Он наклонился и поцеловал меня в висок.

— Но знаешь, что меня беспокоит? — спросил он шепотом.

— Что?

— Она забыла здесь свой планшет. Тот, который ты залила.

— Ой.

— Да. Думаю, нам придет счет. Тысяч на сто.

— Ну и пусть! — я махнула рукой. — Запишем это в графу "Расходы на устранение конкурентов". Или "Инвестиции в душевное спокойствие".

— Ты неисправима.

— А ты все еще здесь.

— И никуда не собираюсь.

Мы сидели на мокром ковре, и я думала, что, возможно, ревность — это плохое чувство. Разрушительное. Токсичное. Но если бы не она, я бы никогда не узнала, что Максим Ковалев предпочитает живой хаос идеальному рендеру.

И что он умеет так смеяться.

Ради этого стоило пожертвовать одной бутылкой "Шипучего Ада".

Вечером мы загрузили видео со съемки. Точнее, ту часть, где мы сидим и мило болтаем, до момента катастрофы. Я вырезала "мокрую часть", но оставила кадры, где Максим смотрит на меня, пока я бегаю с бутылками.

Подписчики сошли с ума.

"Девочки, вы видели, как он на неё смотрит?!", "Да он же еле сдерживает смех!", "Какая Кристина? Там между ними искры летят!", "Максим + Анна = Любовь".

Я читала комментарии вслух, лежа головой на коленях у Максима. Он перебирал мои волосы и делал вид, что смотрит телевизор.

— "Максим смотрит на неё как голодный волк на овечку", — прочитала я. — Ты волк, Ковалев?

— Я архитектор, который оценивает несущие конструкции, — буркнул он, но рука в моих волосах сжалась чуть крепче.

— Ага. Конечно.

Я отложила телефон.

Эксперимент продолжался. Но теперь я знала точно: мы больше не просто соседи. Мы — сообщники. Команда по устранению идеальных женщин и уничтожению минеральной воды.

И мне это чертовски нравилось.

Глава 8

Максим

Восемнадцатый день эксперимента начался не с кофе и не с уведомлений. Он начался со звонка в дверь, который прозвучал ровно в 8:00 утра.

Не в 8:05, не в 7:58. Ровно в 8:00.

Я стоял у кухонного острова, просматривая чертежи для социального проекта (которые, к слову, выглядели все более безнадежно с финансовой точки зрения), и замер. У нас не было запланированных визитов. Кто мог явиться в такую рань с точностью швейцарского хронометра?

— Кого принесло? — пробормотал я, откладывая стилус.

Анна еще спала. После недавней "водной битвы" с Кристиной мы несколько дней пытались восстановить нормальный ритм, и сейчас она, вероятно, видела десятый сон в своей крепости из одеял.

Я подошел к двери, глянул в монитор домофона.

Там стояла женщина. Элегантное пальто цвета кэмел, идеальная укладка, которая не шелохнулась бы даже при урагане, и взгляд, способный прожечь бронированную дверь.

Я не знал её лично, но я узнал этот взгляд. Я видел его каждый день в зеркале, когда оценивал конструкции на предмет дефектов.

Елена Вадимовна Лебедева. Мама Анны.

Я открыл дверь.

— Доброе утро, — произнесла она, переступая порог. В нос ударил запах дорогих, холодных духов. — Вы, должно быть, тот самый Максим Андреевич?

— Архитектор, — поправил я автоматически, пропуская её внутрь. — Доброе утро, Елена Вадимовна. Анна еще спит.

Она остановилась посреди прихожей и окинула меня взглядом, которым обычно проверяют несущие конструкции перед сносом здания.

— Спит. В восемь утра. — Не вопрос, а констатация нарушения. — Конечно.

Она прошла в гостиную, не разуваясь. Её каблуки цокали по паркету, как молоточки аукциониста.

— Интересное пространство, — заметила она, окидывая взглядом лофт и нашу крепость из одеял, занимавшую половину комнаты. — Открытая планировка. Модно, но непрактично. Сквозняки, плохая звукоизоляция.

Она говорила как риелтор, оценивающий объект для продажи. Без эмоций. Только факты и поиск дефектов.

— Нам нравится, — сказал я.

— "Нам"? — Она повернулась. — Быстро перешли на множественное число. Для человека, который здесь по контракту.

Удар был точным.

— Кофе будете? — предложил я.

— Американо. Без сахара.

Пока кофемашина работала, я чувствовал, как она сканирует пространство. Слышал, как она взяла со стола тюбик с краской Анны, повертела и положила обратно с тихим стуком осуждения.

— Скажите честно, Максим Андреевич, — её голос прозвучал совсем рядом. — Сколько Анна вам платит?

Я обернулся. Она стояла в шаге от меня, прямая, как стрела.

— Достаточно для реализации социального проекта.

— Благородно, — в её голосе звенел сарказм. — Архитектор, который не может найти инвесторов сам. Это выглядит как... слабость.